Кошки-мышки полностью

Коктейли были превосходны – охлажденные бокалы, оливки без косточек. Кожа Элеанор была гладкой и прохладной, как лепесток цветка, только что вынутого из холодильника в лавке у флориста. Обнимая ее, я вдруг заметил фамилию Блейк на трех книжных корешках.

Элеанор почувствовала мое внезапное напряжение и отстранилась.

– Что случилось?

– Ничего.

– Ты как будто вздрогнул.

– Не вздрагивал.

– Извини, мне надо привести себя в порядок.

Она встала и вышла. Я не стал останавливать ее и пытаться снова поцеловать, а направился прямо к книжным полкам.

Первый Блейк был современным изданием – тысяча девятьсот тридцать седьмой год, иллюстрировано собственными рисунками поэта. Серебристая наклейка с адресом магазина указывала, что книга куплена в Гринвич-Виллидж. Второй томик представлял собой биографию, а третий – старое, наверняка коллекционное издание, стоящее немалых денег. На внутренней стороне обложки была надпись от руки. С замиранием сердца я прочел: «Валентинка для прекрасной дамы Элеанор Барклай от ее скромного почитателя. У. Дж. В. Февраль 1945».

Она крикнула из соседней комнаты, чтобы я налил себе еще и подождал ее три минутки. Три минутки тянулись как три года. Я вспомнил, с каким лицом Элеанор вышла из уборной после разговора с Грейс Экклес. Воровато сунул Блейка на место и принялся ворошить огонь в камине. Дрова были обработаны каким-то составом, и языки пламени полыхали оранжевым, голубым, пурпурным, алым и временами жутким зеленым, словно горела сера.

– Привет, Джонни, – произнес голос Элеанор за спиной.

На ней было длинное бархатное платье с низким вырезом – кажется, такие называют «туалетом для приема гостей», – старомодные серьги с темно-красными камнями и большая брошь в форме сердца на плече. Прекрасная дама, которой дарит стихи Блейка скромный почитатель.

Ужин был готов. Бренда зажгла свечи. Я отодвинул для Элеанор стул и отвесил церемонный поклон. При свечах ее лицо казалось незнакомым. Кем же была эта женщина, если она умела выглядеть и юной невинной девушкой, и обольстительной чародейкой, и, как принято говорить в офисе, бизнес-леди. И прекрасной дамой. За это мне следовало бы влюбиться в нее еще сильнее, ведь с такой многоликой особой никогда не заскучаешь, но именно многоликость меня сейчас и пугала. Я был влюблен в дочь Барклая, однако не знал, чего от нее ожидать.

Гостиница, где жил и умер Вильсон, располагалась чуть ли не за углом – за две минуты можно пешком дойти. Я представил, как Элеанор в клетчатом плаще спешит по Десятой Ист-стрит, цокая каблуками.

Ужин был хорош. Бренда унесла тарелки из-под супа и подала жаренного на вертеле цыпленка, брокколи и запеченный картофель. На десерт было домашнее печенье, клубничный джем и легкое белое вино. Элеанор впервые пригласила меня к себе и наверняка долго обсуждала с Брендой меню.

Беседа шла без неловких пауз, но и без какого бы то ни было содержания. Дама в черном бархате развлекала гостя. Может, еще цыпленка? А вина? Это рейнское, обожаю рейнские вина. Разговор коснулся книг, я спросил, любит ли она поэзию. Сам я не прочитал, кажется, ни одного стихотворения с тех пор, как окончил колледж, однако держался так, словно три вечера в неделю посвящаю собранию любителей поэзии, и наконец сумел ввернуть:

– Я вижу, вам нравится Блейк.

– Не особенно. На мой вкус, у него слишком много мистицизма.

Она произнесла это совсем равнодушно. Так, будто книги получила от кого-то из однокашников – с кем просто училась вместе.

– У меня был друг, который пытался привить мне любовь к Блейку, – продолжала Элеанор. – Дарил мне книги. – Она кивнула на книжные полки. – Но вообще, за всю жизнь мне довелось встретить лишь двух человек, которым этот поэт нравился.

И я мог назвать обоих. Лола Манфред и Уоррен Вильсон.

– И вы, наверное, втроем проводили вечера за своими высоколобыми развлечениями – читали друг другу стихи вслух.

– Мы никогда не собирались втроем. Они друг друга и не знали. Почему вы не едите, Джонни? Вам надо поправляться, вы похудели.

Она была очень мила. Мне хотелось надеяться, что она искренне заботится обо мне, а вовсе не пытается увести разговор от скользкой темы. Остаток вечера она весело тараторила без умолку. Смеялась над всем, что я говорил, даже когда я и не думал шутить. Учитывая обстоятельства, эта нервозная живость меня еще больше встревожила.

Бренда ушла. Мы с Элеанор впервые действительно остались наедине. Я и не попытался сесть рядом с ней на диван, а устроился на стуле в противоположном углу комнаты. Элеанор была разочарована. Движения у нее сделались резкими, она несколько раз вскакивала и переходила с места на место. Некоторое время даже постояла спиной к камину, будто замерзла.

Я откланялся рано под благовидным предлогом: меня совсем недавно выписали из больницы, а новая работа отнимала много сил. Мне следовало высыпаться.

– Да, конечно, я все прекрасно понимаю, – сказа Элеанор, провожая меня. – Доброй ночи.

– Спасибо, вечер был превосходный. И ужин тоже.

Она не подала мне руки и не пригласила заходить еще.