— Даже не само зрелище. На тебя столб благоприятно действовал — ты с некоторых пор, будучи раздетой и привязанной, становилась очень смелой и разговорчивой. Это мне и понравилось.
«Ничего себе заход!» — подумала Катя. Кошки-мышки превращались в подкидного дурака. Но, исходя из более чем недельного наблюдения за Мастером, Катя могла предположить, что заход был сделан с шестёрки. С козырной, но всё же с шестёрки. Туза Мастер наверняка припрятал в рукаве.
— Иди сюда, — позвал он. — Зацени свой портрет.
Несмотря на то, что Мученица занимала не центр композиции, она с первого же взгляда приковывала к себе внимание. Мастер расположил её в правом верхнем углу холста, сразу за распростёртым крылом Дьявола, внеся, таким образом, в картину долю аллегории — столб и Мученицу лизали языки чёрного пламени, но там, куда дотягивалось крыло Сатаны, пламя гасло.
Назвав Мученицу Катиным портретом, он не погрешил против истины. У Мученицы были длинные чёрные волосы с зеленоватым отливом, но в остальном её сходство с Катей было почти фотографическим. Не отступая от традиций старых добрых голландцев, Мастер с предельной тщательностью прорисовал каждую чёрточку, начиная с лица и кончая волосами на лобке. В том, что ему удалось проделать столь кропотливую работу за столь короткое время, тоже мерещилась, как и в появлении-исчезновении столба, сатанинская подмога.
Голова Мученицы была склонена, но взор не потуплен. Он устремлялся в верхний левый угол, где на тревожно-багровом фоне оставалось свободное место.
Катин же взгляд соскользнул вниз, на Дьявола и Королеву Ада. Королева возлежала в сладостной истоме, и на губах её блуждала та же самая отстранённая, наркотическая улыбка, которую Катя видела на лице Лилит в ночь посвящения. Но Дьявол, почему-то, казался задумчивым и печальным.
— Ну, как, нравится? — спросил Мастер.
— Очень. Только у меня есть два вопроса.
— Валяй.
— Пустое место справа — это нарочно?
— Нет, картина же ещё не закончена. Там я напишу Антихриста в последний день мира. Каков второй вопрос?
— Почему у тебя Дьявол такой грустный? У него что, в семье нелады?
— С семьёй у Дьявола всё в порядке, — откликнулся на шутку Мастер. — Он скорбит оттого, что прислужники Адонаи повсюду гнобят Радость, да и прочие люди в большинстве своём шарахаются от неё, как от холеры. Не хотят они Радости, не умеют, не научены радоваться! Им привычнее тянуть лямку, кряхтеть, стонать, ныть, но Радости они боятся, Радости им не надо. Вот потому Дьявол и грустный.
Катя сделала шаг назад, чтобы восприятие не дробилось, и можно было оценить картину целиком.
— Знаешь, на икону похоже. Нет, не на икону — на старинные фрески в храмах. На фрагмент фрески.
— Чего я и добивался! — Мастер довольно усмехнулся. — В старинных фресках есть дух. Хоть они и создавались с ложной целью, но дух в них есть.
— Мастер, да ведь ты — талант! Ты и впрямь Мастер! — воскликнула Катя без тени лести, уловив заключённую в картине художественную убедительность и внутреннюю силу, которые так отличали работу Мастера от поделок из скверика. — Почему ты не выставляешься?
— Ха! — скривился Мастер. — Выставляться — значит платить бешеные деньги за аренду зала или обивать пороги всевозможных тупиц, канючить, клянчить — возьмите меня, я хороший, я талантливый! Это не для меня. Я и сам знаю, что я талантлив, вот ты теперь знаешь, и все мои знают. Мне этого достаточно.
В другое время Катю бы покоробило это собственническое «мои», но сейчас она пропустила его мимо ушей.
— Так Бафомета в храме ты рисовал? — догадалась она.
— Я. Он почти копия этого, — Мастер указал на стену, — и он тоже смеётся.
— Это как — смеётся? — удивилась Катя. Никакого намёка на то, чтобы крылатый козёл смеялся, она не заметила.
— Сейчас покажу. Садись, — Мастер схватил Катину руку и подвёл её к дивану. Сейчас он снова, как тогда, когда делал вид, будто силится вспомнить забытые заклинания, походил на школьника. На десятиклассника, который, обнимая млеющую восьмиклассницу, тычет пальцем в звёздное небо: «Вот эта красная звёздочка — Марс. А там — во-он там! — Альтаир. А это — Альфа Центавра».
— Расфокусируй взгляд. Не напрягай зрение, просто смотри. Видишь?
— Ничего не вижу, — Катя и вправду ничего не видела, кроме того, что Бафомет смотрел на неё совершенно Мастеровскими глазами, а изгиб его губ напоминал Мастеровскую кривую усмешку.
— Ничего такого не вижу, — повторила Катя, и вдруг… Видение было настолько отчётливым, как если бы подобное могло случиться в действительности. Крылья Бафомета затрепетали, один глаз прищурился, другой округлился, и Бафомет, глядя на Катю, ухмыльнулся всей пастью, оскалив жёлтые зубы.
— Фу, чёрт, заморочил! — замотала головой Катя, пытаясь вернуться в реальность. — Сам ты смеющийся Бафомет!
До неё не сразу дошёл смысл собственной фразы. Но, когда это произошло, Кате показалось, что она разгадала истинную суть Мастера. Не был он ни Антихристом, ни Зверем Апокалипсиса, ни Протеем. Он был Смеющимся Бафометом.
