Позабыв про машинку, начатую книгу и всю объективную реальность, Катя взяла ручку и занялась тем, чем обычно сопровождалась её активная умственная деятельность, то есть вырисовыванием иероглифов. Но через пятнадцать минут усердного вождения ручкой по бумаге она обнаружила, что результат, как графический, так и мыслительный, резко отличается от обычного. В графическом выражении отличие состояло в том, что иероглифы оформились не в традиционный «башкирский абстракционизм», а в легко угадываемые за переплетениями линий крылья летучей мыши и голову козла.
Про мыслительную составляющую данного процесса и говорить не приходилось — полный сумбур. Измаявшись и решив, что дальнейшее пребывание в подобном состоянии чревато окончательной потерей способности соображать, Катя пренебрегла последними словами Лилит, подхватила сумку и побежала на автобус.
В автобусе Кате повезло — ей удалось захватить сидячее место. Везение, правда, было подпорчено тем, что рядом немедленно уселась толстая баба с сумкой на колесиках и тяпкой, благоухающая фосгеноподобной смесью дешёвых духов и чеснока, и массой рыхлой плоти притиснула Катю к окну. Ничего другого Кате не оставалось, как отвернуться от бабы и предаться созерцанию заоконных пейзажей.
За окнами проплывали: бетонные заборы, за которыми ржавели остовы разнообразной автотехники и возвышались вавилонские башни «лысых» шин; одноэтажные строения барачного типа, чей казарменный облик оживлялся лишь ситцевыми занавесками на окнах; бессильно грозящие небу персты труб электростанции; монументально-серые, словно возведённые в пику разрушению Бастилии, хлебохранилища и бурые жестяные коробки гаражей. Вскоре эти унылые приметы окраины индустриального центра сменились волглым маревом сырых низин, муравейниками коллективных садов и лоскутными одеялами картофельных наделов. Где-то здесь, среди картофельных плантаций, ароматная баба вышла, но на покинутый ею пост немедленно заступил пахнущий табаком, соляркой и перегаром промасленный мужик.
Глядя на заросший крапивой и малинником пригородный лес, Катя пыталась разобраться в сумятице своих мыслей и ощущений. Вроде бы, после серии полученных от Мастера щелчков по носу она не должна была питать к нему тёплых чувств, но тогда какой чёрт сдёрнул её с места и погнал в Первомайский? Откуда взялся накативший на Катю при известии о предстоящей «дуэли» мандраж? И чем можно было объяснить то, что Катя за прошедшие три дня, к своему удивлению, попросту соскучилась по Мастеру? Ведь не испытанными же в ту ночь, которую она провела в его постели, тремя оргазмами подряд? У Кати, в отличие от некоторых, всегда голова управляла телом, а не наоборот!
Неужели она настолько попала под власть его дьявольского обаяния, подсела на него, как на наркотик?
— Значит, сорока наша на хвосте весть принесла, — услышала Катя, едва войдя во двор. Мастер, с бутылкой в руке, сидел на бревне возле забора, под старой, наполовину высохшей яблоней. Немногими зелёными ветвями, потрескавшимися и узловатыми, будто старушечьи руки, яблоня продолжала упрямо цепляться за жизнь. — А про то, что тебе здесь сегодня делать нечего, сорока не протрещала?
— Ещё как протрещала! — заступилась за Лилит Катя. — Но я не поверила.
— Что и следовало доказать, — прикуривая сигарету и выпуская облако сизого дыма, проронил он. — Стоило тебе запретить приезжать, как ты тут же примчалась.
— Прикажешь убираться восвояси? — резко спросила Катя.
— Да ладно уж, приехала так приехала. Не могу же я допустить, чтобы ты в такую даль попусту смоталась! Пошли в дом.
В дверях Мастера заметно покачнуло, и он, чтобы сохранить равновесие, схватился рукой за косяк. Катя поняла, что Мастер пьян.
— А вообще, Катюха, это страшно — никогда не ошибаться, — опускаясь в кресло, поделился он и единым глотком прикончил бутылку. — Кто не ошибается никогда, тот ошибается один раз. Как сапёр.
— Ты боишься ошибиться?
Вместо ответа Мастер с ловкостью, достигнутой годами тренировок, надрезал пластиковую пробку следующей бутылки и щедро плеснул вина в два не блещущих чистотой стакана.
— Нет, — почти выплюнул он, разорвав, наконец, повисшее в комнате напряжённое молчание. — Не боюсь. Я никогда не ошибаюсь. Давай, Катюха, выпей со мной в честь завершения картины.
— Когда же ты успел её закончить? — удивилась Катя. Мастер улыбнулся:
— Трое суток — это семьдесят два часа, а за семьдесят два часа можно успеть и не такое. Можно успеть напиться, протрезветь, опохмелиться и напиться снова. Или родиться, прожить и умереть.
