Автозак сигналит три раза и покидает тюрьму, увозя в своей железной будке судьбы.
Потом какие-то повороты, развороты, ничего не видно, остаётся только чувствовать куда мы едем. Я чувствовал сначала, а потом забил. Какая в сущности разница? Куда едем? Из Москвы едем.
Автозак попрыгал по канавам и остановился. Начали выгонять. Я вылез и успел покрутить головой, хотя конвой орал, чтобы я не оглядывался, но по указателю невдалеке я сообразил, что находимся мы где-то в районе Рижской эстакады, под мостом. Да. Таким способом я из Москвы ещё не уезжал.
Пока лез в Столыпин, покоцал ногу, кровь пошла, потом смотрю: открыта одна клетка, самая дальняя от толчка, то есть одна из первых, и около неё мусор.
Мне туда. Я уверенно и даже чуть не спеша прошёл по этому вагону, успел рассмотреть рожи в битком набитых «купе», увидел угрюмого, кивнул ему, он мне кивнул, вошёл в свой обезьянник, тройник, половинка этого «купе», дураков отдельно возят, и на верхней полке увидел улыбающегося Ваньку.
– Слава Богу, – сказал я, – думал, что потерял тебя.
– Я здесь, я приехал в первой очереди, – сказал Ванька.
– А докуда Столыпин идёт?
– До Кирова. Меня там и высадят.
– Я должен раньше выйти.
И опять начался шмон. Как заебали этими шмонами! Вагон тронулся, все галдят, в сортир просятся, а не пускают, сказали, что пока шмон не закончат – никуда ни хуя водить не будут. Чурьё завопило как обычно свои выебоны, но вопило недолго, им просто сказали, что ссыте на пол, теперь точно ближайший сортир для них на Кировском централе, и они перестали вопить, а перешли к своей излюбленной тактике умоляния с попрошайническими интонациями. Арестанты, ебать их в голову, ауё. Пидорасы чугунные.
Нас не шмонали. Странно. Ванька по этому поводу даже развеселился и закурил.
Я тоже закурил и лёг на нижнюю полку. Поезд шёл ровно. Колёса стучали так же, как всегда. Ничего страшного, ничего необычного. Терпи и жди, кот.
Жди кипятка и запаривай свой сухпаёк, два супа в пакете и три каши. Суп гороховый, а каша, которую можно есть – гречневая. Пять пенопластовых стаканов маленьких и один большой, галеты армейские, два пакетика чая и один сахар. Пластмассовая ложка прилагается. Всё это в маленькой картонной коробке с надписью «Суточный набор для контингента и какая-то аббревиатура.» И адрес, где это барахло производят: г. Владимир, ул. Полины Осипенко, дом такой-то. Учреждение 33/2. Это та самая тюрьма, в которой я сейчас пишу тетрадки и пью наш с Ванькой чай, и очень спокойная тюрьма, и отдохнул я уже, и отогрелся.
Холод начался в Коврове.
А пока Столыпин шёл – было тепло. По моим подсчётам ехать нам было недолго, я поел кашу, попил чая и уснул. А когда проснулся – вагон стоял.
Ванька спал. Через небольшую щёлку открытого окна был виден город. Что это за город, думал я, едем долго, а до Владимира 200 километров, может это Юрьевец?
Потом смотрю – машина. Хлебный Газик. А номера на Газике 37. Ёбаный карась! Ивановская область! Вот чёрт, а…
Куда меня везут, ебёна мать? Спрашиваю у Ментов: – мы где?
– В Иваново, – говорят менты.
– Так мне же во Владимир, – говорю я.
– В Коврове выведут тебя, – не ссы, – говорят менты.
– А, – говорю я, а то я испугался, что меня забыли, – говорю я.
– Не забудем, – говорят менты.
Долбанный Столыпин. Долбанный УФСИН! Вместо того, чтобы ехать по-человечьи, через Петушки – этот сарай прётся через Киржач, Кольчугино, Иваново, дальше Новки и Ковров. Так Ковров-то дальше Владимира от Москвы! Что, меня обратно повезут? Вот опять гонки, опять мучения мои.
Хорошо хоть долго не стояли, быстро добрались до назначения и на платформе Ковров-2 Столыпин встал. Мусора стали нас выводить, выкрикивая фамилии. Я был последний.
Я во всех списках был всегда последний, это началось ещё в школе, со всех этих школьных бортжурналов. Первого сентября 1986-го года.
У меня на ранце (ранец рыжий) был нарисован кот. С карандашами. Типа кот умный и он в школу пошёл за это. В первый класс.
И теперь, в этом сручем Коврове я последний.
Я выпрыгнул из Столыпина и увидел перед собой снег. Очень много снега, а ещё рельсы и высокую платформу, на которой стояли два автозака. Белый и зелёный. И уже темнело. Горели прожектора, в свете которых фигуры зеков казались совсем беспомощными. На всём пути, от вагона до платформы, стоял конвой с собаками. Всё по-настоящему, подумал я. Вот это уже всё не игрушки. Конвоиры орали, собаки лаяли, автоматы висели. Как в кино, подумал я опять. И побежал до автозака.
Меня запихали в белый. В стакан. Блядь, местные мусора дураков возят отдельно, это в Москве всем всё похуй, а здесь чётко.
В стакане дубак вообще конкретный. Если в общий собачник ещё задувает тёплый воздух из так называемой печки, – то в стакан хуй. Мороз на улице небольшой, градусов 15, а в этом цинковом гробу 14. Короче вилы.
Народ из общего собачника впрягся, спасибо им, загалдели на ментов, чтобы те хотя бы дверь мою открыли, чтобы было хоть как-то потеплей. Менты приоткрыли чуть-чуть, но это всё равно не помогло, я сказал им: не надо, закрывайте, всё нормально, мне тепло.
