Ну их всех нахер, лучше я буду один. Пусть холодно, зато я курю и никого не вижу, а кроссовки я снял и намотал на ноги майки. Весь въёжился в себя, подумал о Насте и стало теплей.
Куда-то едем. Наверное уже во Владимир. От Коврова до Владимира километров 60, не больше. Но в таком холоде я охуею.
Машину трясёт, и она гремит, старая развалюха. Тормозит. Куда-то подъезжает. Ворота какие-то. Слышно собак. Что такое?
До Владимира мы никак доехать не могли, а в Коврове нет тюрьмы. Что за фигня нафиг?
Ворота, локалка! Что это за хрень? Мы куда-то заезжаем и останавливаемся.
Слышен Мусорской пиздёжь снаружи. Зона!
Вот это номер! Зона, Пакино!
Нас выводят. Опять по одному и опять я последний. Только теперь каждый, кого менты кричат должен отвечать статью, срок и режим.
Меня спросили – я ответил. Дурдом, говорю.
Давай, – ответили менты, – вылазь.
Я вылез на освещённую прожектором площадку. Перед автозаками шеренгой стояло всё свежепривезённое шобло. Майор с усиками выкрикивал фамилии, а толстый и холёный козёл держал пачки с делами. Те, кого выкрикивал майор проходили за ворота, в зону, а остальные остались стоять в локалке, в том числе и я. Я закурил. Менты погрозили пальцем.
Мой скорбный путь. Мой Дао. Мой автозак. Теперь зелёный. И холодный. И опять по-новой всё, опять майки на ноги, опять въёжиться, закурить и подумать о Насте. И должно же стать теплей!
Ёбаный мудак, который это всё придумал, будь ты проклят во веки веков и все твои хвосты пусть будут прокляты отныне и вовеки веков. Аминь.
Какой красивый был снег, когда я стоял перед этой зоной! Снег пушистый и большие снежинки летели, лёгкие и свободные, в мороз редко бывают такие крупные снежинки, так красиво! Если выбросить из картины всё, кроме снежинок – будет очень хорошо, пустота на фоне снежинок.
04.02.2011.
Ко мне посадили чувака Васю, который был из Вязников. Дурак, но тихий.
В Вязниках своих отнял у кого-то телефон и заехал. Да ещё и признанный. Теперь, говорит, в Кострому повезут, на специнтенсив, вот так по суду назначили, а Кострома – это минимум три года. После неё обычный спец, затем общий и только потом домой. 5 лет.
Говорит, что 5 лет его ещё прождёт подруга, а вот 5 с половиной уже нет.
Вася в итоге оказался Вовой. (Вова Козлов как выяснилось, вязниковский. Не по первому разу едет. И на Содышке, куда везут меня бывал.)
Он попил чайку и его увели. Больше я его не видел.
Терпила Вася-Вовин пищал, что этот Вася-Вова чуть не убил его, бедного и несчастного. И у Васи нож нашли. Дома. У кого дома нет ножей?
Но Вове этот нож пришили к делу, потому, что терпила так сказал, что с ножом телефон был угнан. Кто же распишется в том, что у него, такого крутого и понтового чувака можно просто так отобрать что-то? Терпила точно этого никогда не заявит. А Васе-Вове вместо 161-й, голимого грабежа, прилепили 162-ю. А это разбой. И уже не обычный спец, а Кострома, жесть. И, естественно, срок.
Не верю я ему. Вот сколько народа повидал всякого – ему не верю.
Я сижу один, я помыл посуду…
В окне снег и только начинается ночь. Мне тепло и есть сигареты и много чая, есть какой-то способ не спать и быть одному, писать свои грустные повести и мечтать.
Крытники загнали мне консервы. Скумбрию. Открываю об стену. Тру края банки пока не отвалится крышка. Очень удобно, лучше, чем ковырять открывашкой. Как это я до этого не додумался на воле?
Крытники сидят долго. Срока у них огромные, 20, 25, 30 лет. С ума сойти можно, они иногда и сходят с ума и тогда заезжают сюда, на первый корпус, и здесь досиживают, если вообще смогут досидеть.
А так, отсидев часть своего срока, как правило лет 10-15, отправляются в зону, досиживать там. И обратно на крытую тоже заезжают, если начинают чудить в зоне или ловят ещё какую делюгу.
Напротив моей хаты 22-я камера, там сидит чувак Петруха. Уже 22 года сидит. Три года назад у него поехала крыша и его перевели сюда. Он дал мне через кормушку радиоприёмник, теперь слушаю какое-то местное говно, раз в час ставят нормальные песни. Выхватываю ноты. Очень хочется жить.
Этот Петруха сел ещё при коммунистах, его хотели расстрелять, но проебли мозги и он попал под мораторий или как там он пишется.
До суда просидел хер знает сколько, а потом под судом, а потом крытая и пожизненное, вместо расстрела, и уже 22 года он здесь, в этой тюрьме.
Говорит, что через 3 года напишет «Помело», это прошение о помиловании на имя Вовы Путина и Медведа, и, если оно выстрелит, (результат известен) – то Петруха выйдет на свободу.
Общаться с ним я могу только пока кормяк открыт, пока баландёр выгружает ему в миску кашу, а я забираю хлеб.
Какая делюга у него не знаю, спросить некогда, да и ненужно. Какая делюга может быть при пж?
По идее, по великой идее, пыжики во Владимире до конца срока, т.е. жизни, не сидят. Суд даёт, например, такую вот херню: пожизненно, с отбыванием первых 10, 15, 20-ти лет в крытой; и вот срок подходит и их отвозят в зону. На особый режим. Некоторые не доживают и освобождаются через кладбище.
