Но сейчас, слава богу, не 37-й год, а я не политический, а вообще дурак, и если повезёт, то в следующем году буду на свободе. Дуракам, говорят, везёт. Правда не всегда, но уж если везёт – то это на всю жизнь.
Мне постоянно снится Настя. И кошка ко мне приходит ещё. Я открываю ей фрамугу и вместе с кошатиной в камеру врывается мороз, наполняя мир воздухом. Я через час прокуриваю этот воздух и выпускаю гулять кошку. Кошатина серая, глаза глупые и ест исключительно баланду. Давал ей консервы – не жрёт. Я смотрю ей в глаза, она в мои смотрит, вот и общаемся.
Я назвал её Баланда.
Когда я был маленький, я очень любил гладить кошек и бить бутылки. Иногда отправлялся в экспедиции по поиску кошек и бутылок. Всех кошек я знал лично, так же, как и котов. И знал места вероятного появления пустых бутылок. Алконавты и люди меня ненавидели за то, что я бил бутылки. Первые не могли их в разбитом виде сдать и обменять на полные, вторые не любили битое стекло. Хоть я и старался разбивать эту тару в местах, где никто не ходит. В разрушенной котельной, например. Я там разворотил всё, что можно и нельзя, только чугунные печи не поддавались моему Сталинграду. В котельной мы любили играть в войну. На войне были мы и они. Мы – хорошие, они – плохие. Или наоборот. Иногда вместо Них выступали виртуальные враги. Виртуального врага мы представляли чётко, он был обязательно фашист. И если у кого из наших не было игрушечного оружия, то просто брали палку и стреляли из неё.
Очень у многих деревенских были самодельные деревянные пистолеты и автоматы. У нас с Кирюшей были и кошерные, с магазина, и деревянные, от Мишки.
Мишка, умная голова, сделал мне деревянную копию MP-38, он же MP-40, модернизированный, (Maschinenpistole), винтовка, нет, что я гоню, это MP-44 уже винтовка, а 38-40 – это пистолет пулемёт пока ещё. Короче, автомат, состоящий, кстати, на вооружении Вермахта с 39-го по 45-й год, и ошибочно прозванный в нашем народе Schmeisser. (Хотя сам Хуго Шмайссер не имел к этому автомату никакого отношения. Конструктор этого оружия Бертольд Гайпель). Ну хуй с ним, а половина деревни-то – бабки. И они очень возмущались, когда я рассекал по деревне с этим МР. Называли меня фашистом недобитым, ну а когда моя бабушка, бывшая три года в оккупации, увидела в руках «унука» это деревянное изделие, – чуть не свалилась в обморок. Назвала меня Гитлером, а Мишка на месяц в побег ушёл.
Кирюша лазил с уменьшенной копией нашего родного ППШ и поэтому вызывал у населения симпатию. Кирюша был СВОИ.
Я был немец. Мне даже прилепили кличку Немец, но продержалась она недолго.
В войне использовались и ручные гранаты всех видов, и противопехотные мины. Центр Баттла находился в котельной, а зона боевых действий – на всём болоте. Мы бегали и воевали до ночи, пока не загонят или пока комары не сожрут окончательно. Возвращались победителями. Возвращались, чтобы утром снова пойти.
Кирюша прилепил мне погоняло Кот. За этих кошек. Я его называл Кирьян. Были так же: Слонёнок, Кабан, Страус, Жужа, Румын, Мотыль, и Лёша Говно, который ничуть не обижался на то, что он Говно, и даже через десять лет, когда его уводили в армию, он был Говно и нормально на это позывное откликался.
Он и сейчас Говно. И у него есть дети уже. Двое, взрослые почти. Тоже Говно. И тоже не обижаются. Какая-то странная семейка. Жена у Говна – Маринка, забыл фамилию, короче все в неё были влюблены, а мы с Кирюшей на неё на чердаке дрочили.
05.02.2011.
Тюрьме скоро конец. Утром приходил Рогов, врач, местная легенда, ему уже за 70 и он до сих пор работает на этой грустной ниве дуропроизводства. Называл меня на Вы и говорил, что документы мои готовы и завтра-послезавтра он отправит меня в дурдом. А именно в 4-ю больницу, посёлок Содышка, Суздальского района Владимирской области. Очень извинялся, что здесь по сравнению с Кошкиным Домом, бытовые условия ужасные.
Я говорил, что нормальные условия, тюрьма как тюрьма, ничего страшного, а что стены со времён Берии некрашены – то в этом даже своя прелесть.
Потом выдернул меня опер. Молодой и толстомордый. Спрашивал, чем я на воле заниматься буду. Стандартная процедура перед освобождением. Потом бумажки, которые нужно подписать, что тут не били, не мочили и вообще, что рай на земле уже создан в отдельно взятой владимирской тюряге № 2; плюс отеческие наставления, ты, типа, сынок, не попадай больше в нашу систему, ебать её в рот, живи, не хуеверть, люби свою Настю.
Я улыбался и кивал гривой и какая-то незаметная дрожь пробегала внутри. Освобождение.
Но до свободы мне ещё как до Китая раком, и сколько проторчу в дурдоме знает только Бог, да и тот наверное не знает.
А пока я в кабинете этого опера смотрю на деревянную фиговину, размером в полстола, миниатюру тюрьмы охренительных размеров, с пошлой зековской вязью «Владимирский централ».
