Мы все как один последовали за ней в портал. Когда мы вышли, там не было ни толпы, ни Колизея. Внезапно воцарившаяся тишина, если не считать шлепанья босых ног по гладкой поверхности, была неприятной. Высокие колонны служили лишь напоминанием о том, какой маленькой я была. Хела стояла перед нами, протягивая несколько тонких халатов. Я молча взяла один, но это не помешало ей взять меня под руку и повести по коридору. Я слегка повернула голову, чтобы убедиться, что за нами никто не появился.
— Время изменило тебя, Блу. — Это было простое заявление, но оно пробило мою броню, пусть и всего на мгновение.
— Ты понятия не имеешь, — огрызнулась я, пытаясь сбросить ее руку. Хела не отпускала. Она была напористой. Она всегда была такой. — Я месяцами надрывала задницу, чтобы выжить, в то время как ты делала что? Пряталась здесь? Играла в гладиатора в проклятом Колизее? Какого хрена?
Ее кожа прижалась к моей, а в ее глазах вспыхнули молнии. Адская гончая, следовавшая за нами, зарычала, и Бандит ответил ей тем же.
— Есть много вещей, которых ты не понимаешь, Руби. Я не могу винить тебя за это, поскольку именно мы решили держать тебя в
неведении, но я могу попросить, по крайней мере, выслушать нас.
— Ты ушла, — сказала я резко. — Ушла. Пуф. — Я щелкнула пальцами. — Ты была мне нужна, а ты исчезла за ночь, даже не оставив записки или слова прощания. Ты знаешь, как это больно? — Я грубо дернула рукой, и она, наконец, отпустила ее. — Ты не имеешь права ничего от меня требовать.
Хела шла впереди меня, гибкая и грациозная даже в доспехах.
— Ты не хочешь меня слушать? — крикнула она через плечо. — Прекрасно. — Она остановилась перед парой дверей высотой в десять футов, черных, как оникс, в центре которых красовалась серебряная пентаграмма, разделенная швом. Она взялась за ручки и распахнула их, сломав звезду. — Может быть, ты послушаешь их.
Мое сердце пропустило удар, остановившись на мгновение, которое потребовалось мне, чтобы взглянуть на четырех женщин, стоящих вокруг самого длинного обеденного стола, который я когда-либо видела.
— Ни за что, черт возьми, — выпалила Мойра. —
— У вас двоих было слишком много неприятностей с тех пор, как вы переехали из моего дома, — с улыбкой сказала зеленоглазая тень. Кончики ее клыков играли с пухлой нижней губой. Она была воспитательницей в приюте, где мы с Мойрой познакомились.
Другая женщина усмехнулась. Эту я не узнала.
— У них было слишком много неприятностей
— Это только потому, что меня там больше не было, — отрезала другая женщина. Я приняла ее. Ее черные волосы ярко выделялись на фоне бледной кожи и рубиново-красных губ. Я знала эту девушку. Мерэ. Она была одной из матерей приюта, с которыми я провела большую часть своего становления, пока не уехала в Портленд.
— О, пожалуйста, — ухмыльнулась жестокая красавица. — Хела и я — единственные, по кому она действительно скучала. — Ее проницательные карие глаза остановились на мне. — Разве не так, Руби?
— Э — э… — я подавила зевок — Я не знаю, кто вы.
— Кошмарный сон, — легкомысленно сказала не-Мерэ.
— Я бы предпочла быть кошмаром, чем призраком, — отрезала красавица. Всадники сказали, что Грех Жадности — это кошмар. Ее настоящее имя было Сарафина. — По крайней мере, меня не преследуют души, которые я отправляю за завесу.
— Что ты об этом знаешь, — пробормотала не-Мерэ себе под нос. Четвертая женщина, банши, сидевшая в углу, хихикнула, откинувшись на спинку стула и задрав ноги кверху. Тяжелые ботинки с глухим стуком ударились о длинный деревянный стол, грязь и трава комьями посыпались вниз, когда она наклонилась и, схватив горсть винограда, отправила ее в рот.
— Вы все ревнуете, но
—
Остроглазая владелица моей любимой закусочной в Портленде моргнула и одарила меня улыбкой, скрестив руки на груди.
— Тебе, должно быть, очень тяжело в этих краях без бекона и кофе, — протянула она. Ее голос изменился на голос женщины, которую я знала больше десяти лет. У меня перехватило горло.
— Я оставила тебе все, — прошептала я, пятясь назад. Фигура старой женщины мгновенно исчезла, и это снова была блондинка… Сарафина стояла передо мной. На этот раз ее глаза были не столь поразительны, скорее в них появилась мягкость.
— Ты добрая девушка и сама о себе заботишься, — сказала она. — Да будет тебе известно, я никогда не сомневалась, что ты зайдешь так далеко. Я знала это с самого первого дня, как ты вошла в мою закусочную.
— Я тоже, — согласилась Хела, хотя по выражению ее лица было ясно, что она не часто соглашалась с этой женщиной во многом.
— Она всегда была обречена на величие, — согласилась не-Мерэ.
