Барвинок сопел над её ухом, выдавая затаённое желание, которое она в нём возбудила даже в столь неподходящую минуту. Всякое её плотное приближение окатывало телохранителя как приливной океанической волной. Напряжённое тело жаждало заплыва в глубины могущественной магини, а душа всегда её страшилась. Необъяснимый трепет конденсировался в горькую соль ненависти. Сирень отлично его чувствовала, и ей не было противно его вожделение. И если прежде, когда она умышленно провоцировала Барвинка тем, что в его присутствии переодевалась, мелкая перед ним голой ошеломительной грудью, ничуть не бывшей старой, или заставляя застёгивать свои служебные пышные платья, она ничего к нему не питала, кроме ледяного злорадства, то в данный миг было иначе. Она учуяла его спонтанную эрекцию, когда он невольно прижался к ней сзади, и внезапно возжелала его. А поскольку Золототысячник всколыхнул в ней вдруг полный и нерастраченный резервуар желаний, а при том не испытывал к ней уже ничего, что всякая женщина чует встроенным чутьём, если она тонка и развита, то отцветшая Сирень смутно хотела завести себе хоть какого любовника напоследок – перед окончательной уже старостью. Молодость ушла безвозвратно и впустую, годы не красили, а желания мужских ласк вдруг вернулись.
Приподнятое удачей на невероятную высоту настроение вдруг ярко перетекло в сферу совсем уж интимных мечтаний. Она слегка прижалась к мускулистому Барвинку, пронзая того током нескрываемого влечения, прошептала, – Ты сделаешь, как я скажу, вернёшь мне «Око Создателя», а за это будешь рабом моих желаний. Я только при таком уговоре оставлю тебя при себе.
– Я понял тебя, моя госпожа Сирень. Я всегда этого хотел. Ты умопомрачительна. Ты женщина, не имеющая возраста. Ради тебя я готов на невозможное… – он шумно задышал от забродившего в нём хаоса несовместимых друг с другом чувств и устремлений. Эта немолодая властная женщина слишком долго испытывала его на раболепие, изматывала капризами, мало поощряла материально по скупости, но она же будила в нём сильнейшее, хотя и нижайшего свойства влечение к себе. Он нисколько её не любил. А всё равно хотел присвоить себе для удовлетворения сугубо мужского любопытства её упругое, дразнящее и душистое тело, мало сочетающееся с её более чем не молодым возрастом. Потом, когда-нибудь, как-нибудь, он сумеет её ответно унизить и за всё отомстить. Главное, не утратить дом, любимую семью, профессиональный статус, не выпасть в ничтожные низы, в отверженные пучины, не менее устрашающие, чем пучины океанические.
В машине они, сидя на заднем сидении, долго и неистово щупались и ласкались, не обращая внимания на водителя и Кизила. Те делали вид полного своего отсутствия. Взаимное помрачение рассудка, что у Сирени, что у Барвинка было налицо. Но тому могло быть причиной перенесённое женщиной потрясение, как думали служащие Сирени, так до конца и не поверившие в версию спасения Кипариса. Это было уже слишком. Но как было не поверить трём здравомыслящим свидетелям – крепким мужчинам?
Когда дорога проходила через безлюдные пространства, над вершинами бесконечных лесов, Сирень приказала остановить машину и потребовала у водителя, имени которого она не знала, поскольку воители часто менялись, и Кизила выйти на улицу, но не уходить далеко. Едва они вышли, она задёрнула внутренние шторки на окнах машины, и кинулась в объятия Барвинка, не имея уже сил для откладывания того, в чём отказывала себе целых тридцать лет. Мужчины с презрением наблюдали то, чего видеть сквозь непроницаемые стенки машины и закрытые стёкла не могли. Но отлично себе представляли. Так что наблюдение происходило в режиме внутреннего видео о происходящем, для каждого из них своё. Презрение не касалось самой магини. Женщина, пусть и немолодая, а аппетитная, явно не отжившая в женском смысле, была понятна. У неё огромная власть, её желания закон. Но Барвинок был противен своим приспособленчеством, своей низостью, очевидным расчётом на возможные поблажки и награду. Они не ведали о его давно затаённой и свирепо-животной тяге к госпоже, над красотой которой не было властно и время. Из салона доносился звук борьбы, вскрики, но и борьба и вскрикиванья были особого рода. Бесстыжая магиня и подлый её раб безнадёжно уже испортили настроение и пожилому водителю и молодому Кизилу, в дополнение к тому, что путешествие изначально не было весёлым ни для кого. Им было стыдно смотреть даже друг на друга, так угнетала низость человеческой природы. Но ехать было надо. Все устроились по своим местам и тронулись в путь. В машине витал густой и разгорячённый дух порока, но дух не конкретный, а эфемерный, из сферы всё тех же представлений о свершившемся тут. Магиня Сирень спала сном праведницы, лишившись сил от пережитого и до и после, положив свои полные и ничуть не старые ножки на колени Барвинка. Под голову она подоткнула свой длинный шлейф вместо подушечки. Барвинок дремал сидя, как объевшийся кот на завалинке. Или же только жмурил свои глаза от неловкости перед теми, кто и был рядом.