– Ландыш? – Ива освободилась из его рук, – Да! – удивилась она самой себе, – Я помню необычную девушку с очень длинными ногами, с очень светлыми глазами, которые были прозрачными и неуловимыми, как речная вода. Никогда не узнаешь, что таит речная вода в своей глубине, пока не достанешь до дна реки. Может, там мягкий песок. Может, там острые камни, а может, там кусачий гад таится в запутанных водорослях. Где я её видела? А! В столице. Она шла, и люди смеялись над тем, что не могли понять, кто она. Девушка в штанах, или мальчик, у которого не растёт борода? Она едва не плакала от обиды. Она считала себя очень красивой. Это читалось по её гордому лицу. Я села рядом с нею в столовой. Мы ели и разговаривали. Она жаловалась мне на то, что люди вокруг плохо воспитаны. Я соглашалась. Я ведь тоже чего только ни натерпелась, пока была хромой. Она рассказала мне, что живёт в большом доме, но скука вокруг больше, чем сам дом. Что муж не любит её, а вспоминает о ней только тогда, когда ему захочется. Она так сказала «захочется». Я спросила, а чего ему «захочется»? Она ответила: «Не притворяйся невинной дурочкой. Чего может хотеть мужик с выдохшейся душой, но здоровыми телесами, от привлекательной чистой девушки, которая всегда в его доступе, даже если он ничуть не любит её и не видит в ней равного себе человека»? Я спросила: «А зачем ты вошла в его большой дом, если он тебя не любит? Не лучше ли найти себе любимого, даже если он живёт в маленьком домишке»? Она ответила: «Да где мне было искать, если я была замурована в тесном космическом доме даже без надежды на то, что останусь жива в самое ближайшее время? А мне не хотелось стать околозвёздной пылью, так и не испытав любви». Я плохо её поняла. Я подумала, что она немного не в себе. Или напротив, много уже накопила в себе безумия, вот-вот готового вырваться наружу в виде какого-нибудь странного поступка. Я побыстрее проглотила, что ела, и похромала от неё подальше. Она ещё кричала мне вслед: «Что с твоей ногой? Что с твоей ногой? Подожди! Вдруг я смогу тебе помочь»? И вот что странно, я очень хорошо представила её космический дом, где никогда не была, но будто бы и была. Я словно бы вошла в образное пространство той девушки по имени Ландыш. Я даже увидела её красивого и печального по виду мужа. Она-то точно его любила, а он почему-то её не любил. От того её чувство было уже на грани исчезновения из её сердца. Так бывает, если ответа любви нет. Сначала появляется боль, а потом она проходит, но и любовь проходит. Мне хотелось, чтобы она поскорее избавилась от боли и от мужа, не отвечающего ей взаимностью, а только иногда о ней вспоминающем, когда ему «захочется», как она и сказала. Так что и красота, и здоровье, и даже наличие любви не всегда дают женщине необходимое счастье.
Пока они разговаривали, незаметно для Ивы они очутились у круглой поляны. Посередине стоял странный округлый дом не дом, но и на скалу не похожий загадочный объект. Он слабо светился сам по себе в окружающем его, почти уже и непроглядном лесу. Фиолет подошёл ближе, и в стене появился проход размером чуть больше человеческого роста, а по ширине как раз такой, чтобы без усилий протиснулись двое. Он зиял чернотой, но стоило им туда войти, как вокруг загорелось мягкое и удивительно-чистое белое освещение. Фиолет вёл её по запутанным лабиринтам, пока они не вошли в округлую комнатку.
– Тут я отдыхал, – сказал он и сел на конструкцию, явно имеющую ту функцию, что и диваны в обычных комнатах. Как он возник в совершенно пустой комнате, Ива не зафиксировала. Она притронулась к гладкой серебристо-белой стене, и стена вдруг запиликала, замерцала цветными рисунками, непонятными витиеватыми знаками, заговорила женственным мелодичным голосом, но неразборчиво. Непонятно.
– Мой «Пересвет» приветствует свою гостью, – улыбнулся Фиолет. – Если бы он не был тяжко ранен при падении, если бы не умер потом. Как были бы мы счастливы с тобою. Хотя и так я был счастлив с тобою, даже нося в себе двойное горе. Одно горе от осознания своего одиночества, полного фатального отрыва, как я считал, от своих сограждан, от Родины, а второе горе от того, что я не мог тебе помочь уже в твоей беде. От того я и не мог любить тебя так, как того хотел. Как было бы возможно, будь ты… – и он замолчал.
– Не хромой, – закончила за него Ива.
– Сам по себе факт твоего увечья мало воздействовал на мою любовь к тебе. Но жалость, ответственность за твоё будущее при полном бессилии тебе помочь, вгоняли меня в тоску.