И он оглаживал её как уникальное хрустальное изделие, на котором боятся оставить свои нечистые отпечатки, боятся уронить и повредить. Поймав момент своего всевластия над обычно тепло-хладным мужем, она требовательно заявила, – Радослав, я хочу, чтобы ты отдал мне кольцо с сияющим алмазом. Навсегда. Когда я его носила, ты очень сильно меня желал. А потом вошёл в какой-то будничный и даже скучный режим. Ты стал таким, как будто мы жили с тобою, как старик со своею старухой, ровно тридцать лет и три года. Если ты меня любишь, то докажи это. Принеси мне его! – Она ловила его губы и щекотала их своим язычком, – Любящий не бывает жадным. Ведь твоя жена, которая носила его, давно улетела на другую и недостижимую для нас планету Земля –2. Она считает тебя погибшим. Ты мой законный перед лицом всего нашего экипажа муж. Отец моей дочери. Нашей дочери. Или ты хочешь нашего разрыва? – последнюю фразу она коварно прошептала ему в ухо. – Я же отлично чую, что тут ночевала какая-то женщина. Кто она была?
– Никто. Звать никак. Тут ночевала Лотос из дома Андрея. – Он не хотел опускаться до примитивной лжи. Ведь он на самом деле ни разу не осквернил их общий дом блудом. Но не хотелось вводить Ландыш в курс дел ненужной Лоты, да и лень было говорить о ней, о её мечтах, наполненных множеством «ню», богатыми похотливыми мужчинами и прочим убожеством. Соврать было быстрее всего. – Отчего-то он захотел показать ей наш континент, где она никогда не была. А тебя он боится, потому и не приезжает к нам в гости.
– Боится? Да он на дух меня не переносит! Он нелюдим – тихушник! Он всех не любит. Кроме тебя и Кука. Расскажи, Радослав, какая она его Лотос Рассвета? Желтолицая и тощая, как и все они? Глаза узкие, в густых ресницах, бегающие и чёрные, как тараканы со множеством лапок. Они все ужасно неприятные. Да, Радослав? Правда, мастерицы они уникальные, трудолюбивые и опрятные невероятно. Я видела у Кука и Вики, как они вышивают целые картины на шёлке. Давай такую закажем для моей спальни? А ещё я хочу, чтобы и бельё постельное было вышито. Шёлковое белье так приятно холодит летом. Давай?
– Давай, – согласился он, порадовавшись тому, что будет заказчиком у Лоты. Пусть побольше заработает своих «ню».
– Я жалею Андрея, что ему приходится жить с такой женой. Но что вам, мужчинам, делать, если вы невозможные животные даже тогда, когда ваши головы космически развиты. Я бы, например, жила бы девственной тут, не полюби я тебя. А уж местного бы я точно не смогла бы полюбить. Радослав, – протянула она капризно, лаская его бороду, – мой бородач, я хочу немедленно примерить кольцо! Мою законную добычу. Пока ты мне его не подаришь, я тебе не уступлю… – при этом Ландыш уже успела снять своё бирюзовое платьице и осталась нагишом, какой и была у водопада. Прохладная белая и гладкая кожа в сумраке спальни опять показалась сотканной из водной субстанции, такую женщину даже ухватить покрепче было нельзя…
– Ах! – вздохнула она, – мне никогда не было так горячо внутри. Я как будто сгораю, испаряюсь, но мне нравится такой огонь. Он волшебный… И я чувствую себя облаком, летящим в лазури… Я люблю тебя!
– Родная, – прошептал он, – моя единственная и последняя…
До невнятности истёршийся оттиск всех впечатлений юности, молодости и более зрелого возраста, состоящий из наслоений памяти о разных женщинах, вдруг воплотился в ней как в уникальном изделии, где все их прежние особенности гармонично сочетались, переплетались. Дымчатые воздушные волосы и синие доверчивые глаза одной, весёлость и звонкость другой в сочетании с феерической стройностью, вдруг оформившейся в ней после рождения ребёнка. Ведь прежде она была тонка и бледна как закисший подросток с недоразвившимися бёдрами и маленькой грудью. А теперь она даже порозовела, напиталась красками, светом чужой золотой звезды, давшей ей что-то очень необходимое, отсутствующее на планете Пелагеи. А чистота, прозрачность всего её существа, настолько отчётливо заявившие о себе, когда он остолбенел от её вида у водопада, так и остались в ней. И Фиолет, тоскующий в отрыве от своей Белой Уточки, не был и не мог быть ему соперником. Ландыш любила его, Радослава, и чтобы разлюбить так скоро, она должна быть каким-нибудь Лотосом. И наконец, главное в ней, – вдруг проснувшееся чувство собственной женской неотразимости, власти над любым, кого она захочет себе приобрести в спутники. А он, начинающий седеть бородач, в общем-то, свободен. Хочешь, будь рядом, не хочешь – вольному воля. И воля стала вдруг сразу не нужна. Чего с нею тут делать? Купаться и время от времени отрываться с каким-нибудь очередным приторным Лотосом? А после не отплюёшься от привкуса токсичной горечи. Ведь и не исключалось, что некрасивая колдунья мать посвятила её в секреты женской обольстительности, более важной, чем красота физическая.
