Он в буквальном смысле чесал свою ухоженную красивую бородку, страдая от такого вот выбора дальнейшего, и вовсе не радостного в любом его варианте, пути. Он стоял на развилке, чувствуя своё кромешное одиночество и понимая, что ни чёрствой, властной и жадной матери, ни загадочному отцу – пришельцу он не нужен. Он был нужен только Вишенке, которую предал. Возможно, что был нужен и Ароме, но та ставила невозможное условие его побега с нею на неведомый жаркий континент. С похищенным сокровищем, что немаловажно. Выбор был между одной хищницей и другой. Обе были ему близкими женщинами, – одна мать, другая любовница, – и обе были ему в данный момент ненавистными.
– Забудь об угрозе Аромы, матушка, – произнёс Капа замороженными губами, – она сказала так от отчаяния. Она не способна на подобное.
– Много ты знаешь, на что она способна! Она жадная и злая, дурак, не видящий ничего кроме её мохнатого тайника промеж её очаровательных ножек! Не чувствующий ничего, кроме прикосновений её развратного языка к твоим яйцам! Ты ослеп от вида её золотой кожи! Оглох от её сладкого ядовитого шёпота. Её жадность, зависть к чужому богатству и неразборчивость в средствах при наличии неплохой соображалки это опасно для всякого, кто встанет у неё на пути. Ничего себе, пригрел на груди золотую чужеземную змею, да ещё и мать подставил под возможность её смертельного укуса!
– Она любит меня. Она вовсе не та, как ты говоришь. Она трогательная, трудолюбивая и одинокая девушка, прибывшая сюда только немного заработать. Не нужно ей никакое сверхъестественное богатство. В ней нет никакого особого зла, только любовь ко мне и желание уехать домой, при нежелании уже моём уехать с нею, и толкнуло её на нелепые угрозы. Ты же отлично способна считывать души других людей. Где ты видишь угрозу?
– Её душа темна, Кипарис. Она чужеземная и дикая. У неё другие представления о добре и зле, чем у нас. Да, она нашла тебя, а таких мужчин у неё никогда не было, поэтому она влюбилась. Но она вздумала присвоить тебя как сундук со своим серебром! Ты же не безумный, чтобы уехать за смертоносный океан на смертоносный континент, где ползают змеи и прочие гнусы едят людей. Ты же не сможешь жить в шалаше из прутьев и есть змей, закопченных на открытом огне, а также сырые овощи и фрукты, сладкие по вкусу и вредные для здоровья белого человека. У нас другой обмен веществ, другая кровь, другой разум, другие и понятия о жизненном благе.
– Всюду они одинаковые, – пробурчал Капа, раздумывая о том, а не стоит ли ему пойти к себе, к Ароме, чтобы помириться с нею окончательно. Но опасность, нависшая над храмовой сокровищницей, была сильнее всех остальных устремлений.
– Дурак был, дураком живёшь, но я не дам тебе дураком умереть, – сказала ему Сирень вслед.
Когда Капа уехал домой, – его увёз на скоростной личной машине Сирени её водитель, – магиня вызвала к себе Кизила. Теперь она была уверена, что план сокровищницы Храма Ночной Звезды украл именно он. Барвинок бы не смог. Прежний Барвинок и Барвинок нынешний – это была два разных человека. Барвинок давно оставил свою семью и перебрался в дом Сирени на правах открытого сожителя. Мужа ей не полагалось иметь по статусу. Барвинок уже не мог делить свою жизнь на две половины. Так что, перебравшись в дом Сирени, он обрёк себя на то, что она, как острозубая мышь, каждый день обгрызала чёрствый сухарь его души. Иногда она о нём и забывала, как забывают сухарь в сухарнице, и даже, не найдя его, не очень-то о том и жалеют. Но Сирень всегда находила свой сладкий сахарный сухарик, когда шарила белой ручкой вокруг себя, и грызла, грызла его, стачивая свои зубки, но и его умаляя в его прежней силе. Такой обессиленный против прежнего, порабощённый человек мечтать о преступной воле уже не мог. Он был домашней вещью магини, а вещь, пусть и одушевлённая, никогда не мечтает о вольных свалках для ненужных вещей.
Кизил выглядел настороженным, хотя и мнил себя великим лицедеем. Сирень какое-то время бегала вокруг него кругами, отлично считывая всю нужную ей информацию из его носителей – смятённой души Кизила. Он не был спокоен. Он таил в себе тёмный сгусток преступного замысла. Он был переполнен ненавистью. К ней, своей повелительнице, к Барвинку, своему ничтожному начальнику – лизоблюду и утешителю развратной старухи, кем считал его Кизил. К жене Вешней Вербе, его не любящей нисколько, и наконец, к Капе, как к молодому небедному магу и возможному сопернику, о котором до него дошли кое-какие слухи. Кизил хотел уйти, куда подальше из столицы, от всех тех, кто его окружал, но не с пустыми руками. Его манила не нищая авантюрная воля, а воля скоробогача и расчёт на свою уже удачу.
По профессиональному договору Кизил был обязан исполнять любые поручения и приказы магини. Не обсуждать их, не анализировать, не прекословить. Любая угроза её жизни должна была пресекаться любым доступным способом.
