Ландыш пела песню на втором этаже, поэтому он не разбирал слов. Он валялся один внизу и думал о том, что и вчера она пела, и сегодня поёт, и завтра будет петь. В этом не было ничего плохого, как не было ничего и утешительного. Он просто думал, куда провалилась вся его значимая, насыщенная событиями, работой, путешествиями, любимыми и просто привлекательными разнообразными женщинами, а также многочисленными коллегами и даже врагами, жизнь? И каким словом обозначить то, где он обретался теперь? В каком-таком кислом тесте он завяз, где единственная его изюминка Ландыш своей малой величиной не способна удалить из него ужасное безвкусие его существования? Где события, где дни, не похожие один на другой? Ничего этого нет. Есть только борода, за которой надоело ухаживать. И возраста, вроде бы, не стало. Он нисколько не постарел за прошедшие годы, хотя и не помолодел. Как появились две-три седые прядки, так они и воспроизводятся. А Кук ещё угрожал ему тем, что тут отсутствуют омолаживающие технологии. Да тут всё отсутствует. Тут и государства в земном понимании нет. Тут есть некое мельтешение лиц, их перемещение, их невнятный гомон, к которому не прислушиваешься как к белому шуму. Иногда даже казалось, что одни и те же люди постоянно встречаются в разных местах, занятые разной ничтожной деятельностью, но при этом абсолютно одинаковые. И даже последовательность их появления, их движений, их слов одна и та же. Тут было мало стариков. Или здешние люди не доживали до старости. Или они не вылезали из своих домов, когда старели. Но думать про здешних людей было не интересно, поскольку с ними не было тесного общения, и самое удивительное, они такое общение никогда не навязывали.
Он решил встать, взять Ландыш с собою на океаническое безлюдное побережье с мелкой водой, посадить машину где-нибудь у песчаного пляжа и вместе искупаться. Было ясно и жарко. За окном синело абсолютно пустое небо, в котором, сколько ни смотри на него, не было никакой перемены, никакого манящего призыва познать его глубину, поскольку и самой глубины не было. Оно казалось каким-то ненастоящим, декоративным, как бывает декоративным небо на детской картинке. И даже ни единой птицы не пролетело, хотя по утрам птицы, вроде, и голосили в саду. Все дружно они, вероятно, куда –то отправились по своим птичьим делам. На поля, в леса, искупаться, скажем, к тому же океану или к ближайшей реке. Хотя птицы, если они не водоплавающие, воды избегают.
Он поднялся по лестнице на второй этаж и услышал, что Ландыш уже не пела, а разговаривала с кем-то по связи.
– Отлично! – воскликнула она. – Это то, что я и хотела. Ты умница, Фиолет! Давай прилетай к нам. Фиолет приглашает меня искупаться, – обратилась она к Радославу, – на океаническое побережье. Он обнаружил там милое местечко, где никого нет, а вода синяя и тёплая всегда. Ты с нами полетишь?
Удивляясь тому, что Фиолету пришла в голову точно такая же мысль, как и ему самому, он ответил, – Нет.
– Я так и знала. Радослав, почему ты не любишь Фиолета? – Ландыш обняла его за шею. – Сознайся, что ты меня ревнуешь к нему.
– Это не то, – ответил он. – Но я его действительно не люблю.
– За что? Объясни.
Он задумался, потому что подобрать определение для Фиолета было непросто. – Я бы мог сказать, что он фальшивый, что надоел своим рекламным каким-то весельем, но он очень искренний и хороший парень. И когда он не скалится, у него очень трогательные и печальные глаза. Он смотрит так, будто ждёт от всех ответов на вопросы, которые никому не задавал. Я даже не могу сказать, что он внутри себя пустой, поскольку… – и тут он замолчал, споткнувшись об это «внутри себя». Он впервые подумал о том, что у Фиолета и не просматривается этого самого «внутри», и о него стукаешься мыслями как о поверхность полого предмета, занимающего некое пространство. Тогда, каков внутренний механизм, приводящий в движение этого красивого мнимого человека, являющегося роботом? Но Фиолет не был роботом. Могло быть такое, что его старая неприязнь к трольцам перенеслась на Фиолета? Могло. Трольцы тоже не вызывали желания проникать в их глубины, были они там или отсутствовали.
– О чём ты с ним разговариваешь? – спросил он, – и почему ты купаешься нагишом перед молодым мужиком, надеюсь не лишённым способности к эрекции, если судить по его роману с местной девушкой. За что-то же она его любила. Хотя он так и не лишил её девственности.
