– Сколько вопросов сразу, – Ландыш вертелась перед зеркалом, любуясь собою, прикладывая к себе то или иное легчайшее платье. – Начну с самого нескромного твоего вопроса. Ты всё же ханжа, Радослав. Фиолет – человек развитый и чистый в своих мыслях. Ему незачем присваивать себе замужнюю жену, если вся планета к его услугам во всём её женском многообразии. Тут же полно красивых девушек, причём есть даже златолицые. – Ландыш пристально всмотрелась в него при упоминании о златолицых женщинах. – А я привыкла, как у себя на Родине, купаться нагишом. Там все так делают. К тому же, если у него нет способности к эрекции, то чего тебе и волноваться? Но я думаю, что всё у него есть. Он мужественный, и Ива любит его до сих пор. Я в этом уверена. Куку не удалось удалить из её памяти любовь к Фиолету. А то, была она девственной, не была, это уж у Вики надо спрашивать. Но уж никак не у Кука. А Вика женщина с особинкой, странная женщина. Старозаветная во всех смыслах. Очень щепетильна, когда дело касается вопросов, затрагивающих нравственные аспекты человеческого существования. Она сказала Куку то, чего могло и не быть. Кук же не стал бы сам проверять. Или бы стал? Вика просто не захотела морочиться такой вот щекотливой операцией, считая её не нужной для женщины, если она познала любовь мужчины. И правильно. Ива как девушка искренняя и чистосердечная сама расскажет тому, кто станет её мужем о том, что произошло с нею в прошлом. Если вспомнит. А не вспомнит, то какие к ней могут быть вопросы? Фиолет любит Иву до сих пор. Тоскует о ней. И если он захочет с нею вновь соединиться, пусть и на недолгое время до нашего отлёта, кто может ему это запретить? И зачем Иве надо возвращать то, что не есть ценность сама по себе. Ценность – любовь. Вика так считает. И я так считаю. Ответ на первый твой вопрос и вообще странный. Как я могу тебе рассказать о том, о чём мы с ним беседуем. Мы разговариваем на разные темы, а иногда просто не мешаем друг другу молчать. Фиолет обладает удивительной особенностью, он, если я ухожу вдруг в себя, в созерцание природы, или хочу безмолвия, словно бы исчезает. Он не мешает никогда, не напрягает, не коробит ничем, и даже начисто лишён такого свойства как негативная мысленная оценка качеств собеседника, которую необходимо скрыть за пустой приятельской беседой. В этом случае Фиолет просто не станет общаться. Вот как с тобой. Он же почти не общается. Или чувствует твою неприязнь, или сам ответно тебя не любит. Он мне как гид для моих путешествий. А ты как валун, с места тебя не сдвинешь. Хотя к Андрею ты носился совсем недавно с такой скоростью, что я диву давалась. Что с тобою случилось? Ты облюбовал там себе златолицую девушку, лёгкую на отношения особого свойства? Не о дне сегодняшнем речь, а о том, что прошло. Поэтому можешь мне покаяться. Я тебя простила давно.
– Отстань ты, – отмахнулся он, совершенно искренне забыв о Лоте. – Я тебя отпускаю с Фиолетом на ваш уединённый пляж для безгрешных нудистов. Только очень прошу тебя, не вовлекай меня в беседу с ним, когда он сюда заявится. Скажи, что я сплю. А я, и правда, тут останусь. Почитаю что-нибудь на будущее. Но как-то сомневаюсь временами, что оно наступит для меня. А если ты вернёшься и меня не застанешь, не удивляйся. Я тоже могу отбыть на океаническое побережье. Поскольку давно туда хотел. Но без Фиолета.
– И без меня, – добавила она,– поскольку я тебе надоела.
– Нет. Не надоела.
– Неубедительно, – прошептала она, повиснув на нём и лаская языком его уши. Она так и не выбрала себе платья и была нагишом.
– Отложим до ночи, если ты не утонешь в океане, конечно. А то Фиолет сейчас свалится нам на голову.
В эту самую минуту внизу раздался бодрый голос Фиолета, звавший Ландыш. Та бросилась к своим платьям, а Радослав нехотя приготовился встречать гостя. Напоследок он ей сказал, – Если вздумаешь мне с ним изменить, я сразу это пойму. Я запомню твою ненасытность и буду ждать тебя такой же голодной, какова ты сейчас.
– А ты? Не отправишься к Андрею к своей златолицей утехе? Я тоже понимаю кое-что в мужчинах.
– Нет там никакой утехи. И к Андрею я не собираюсь. Он мне надоел. Все надоели.
– А я?
– Только не ты.
