– Расскажешь, раз рот свой открыла. Всё расскажешь. Коли пришла ко мне и преодолела свою ненависть и страх, значит тебе надо. Или ты думаешь, что я не догадываюсь о твоём отношении к себе? А ведь я помню, как таял когда-то в молодости, смотря фильмы с твоим участием, где ты высовывала из своих нарядов свои груди, полные и сочные как плоды из аристократических садов. Всякий тебе хотел тогда, от мальчишки до стареющего мужа. И что за глаза у тебя были! Они сияли как два светила сразу, обжигая кожу и раскаляя, ускоряя кровообращение. Думал ли я тогда, что стану обладать твоей дочерью, не скажу, что превзошедшей тебя в красоте, но более утончённой, чем ты. Необычной. Я люблю Олу. Люблю по сей день. И час. Ничуть не меньше, чем в тот первый день, когда её узрел. Вот какая необыкновенная у тебя дочь. За это я тебя и терплю, старое свалявшееся сено, утратившее всю былую красоту и аромат. Но признаюсь, мне всё труднее выносить прелый дух неизжитого тобою старого мира и его привычек. – Он взял чашку из рук тёщи и доел фрукты, оставшиеся на дне. Он чавкал не без умысла, чтобы показать презрение той, с которой беседовал. Обнаружив крупную косточку в плохо вычищенном фрукте, он плюнул её на пол и крикнул, – Повар – гад и бывший аристократический прислужник! Заставлю его эту костяшку проглотить. – При этом он бережно поднял выплюнутую косточку и положил её в карман своей домашней просторной рубахи. Ифиса была уверена, что он так и сделает. Не забудет, скотина мелочная!
– Ишь, как проявляются все замашки свергнутого аристократического сословия! – злорадно сказала Ифиса. – Ты с себя начни, а потом уж от прочих требуй преображения для новой жизни!
– Замолчи, учительница! Ты не в классе у девочек. Чему такая может научить? Старая дура, гуляка и бывшая актриса?
Как он был противен Ифисе, как невыносим! Она не могла понять дочь, «более утончённую», как говорил этот гад, способную выносить такого человека столько лет? Спать с ним, прикасаться к его отвратному туловищу, ласкать его, принимать в себя такое старое лохматое идолище, наполненное неиссякаемой, как она ощущала, горючей похотью и злобой? Она и в своём немолодом возрасте задохнулась бы от такого, приди он к ней даже в ночном кошмаре. Тут Ифиса дочь свою не понимала, какой-то частью своей души невольно отвращаясь от неё.
– А сам ты? Образец из высшего мира? Ну, так что? Не устал ещё реветь и копытом рыть пол? Полы, конечно, новые сделали, а дом-то старый всё одно. Как и ты сам. Старого ты образца человек, хотя и мнишь себя новёхоньким пришельцем из будущего. Не авангард ты, а охвостье, выражаясь твоим же высоким стилем.
– Чего же тебе надо за твои ценные сведения? – он спокойно и деловито вернул её в русло беседы по существу.
– Скажи, Сэт-Мон, ты сына своего любил? Реги-Мона? Жалел его?
– Опять! – он плюнул на пол. – Да когда же ты наговоришься? Любил так, как ты не умеешь. Я такую цену за ту любовь заплатил, о какой тебе лучше не знать, не представлять даже! Я же после себя потомства уже не оставлю. Не смогла Ола никого уже после Сирта родить. Рок такой ей выпал или расплата за то, о чём она только сама и знает. А ты случайно не знаешь, были ли дети у моего сына? Ты не могла ни знать. Найти бы мне их. Всё бы для них сделал.
– Конечно, были и остались. Да где их найдёшь? Так что ты ко всякому так и относись, как к возможному своему внуку или внучке, чтобы сделать их жизнь лучше, чем она была у их отца, да и у нас с тобою.
– Советчица! Ну, говори о сделке, раз начала. – Сэт-Мон притих и даже побледнел. Он явно устал от своих бурных выбросов. Всё же возраст брал своё. Он сел в кресло странной конфигурации, оставшееся от прежнего хозяина. Став похожим на жреца или на мудреца, он и погрузился во внешнее раздумчивое спокойствие.
– Понимаешь, я не мелочная и не жадная. Но есть вещи, мне безмерно дорогие не в силу их стоимости. Когда-то, живя с отцом моей Олы, с Ал-Физом, я коллекционировала миниатюрную пластику, изображения танцовщиц и прочих девушек, выполненных на основе тех ролей, которые у меня и были некогда. Мне их изготовил не один художник, а несколько. Вручную. Они хранились у меня в моём павильоне, да там и остались по сию пору. Там Рамина теперь живёт. Ей они не нужны. А она не отдаёт. Из-за беспричинной жадности, из врождённого чувства вредности.
– Чего прежде не забрала? Если тебе они были дороги?
– Да как? Сначала я заболела настолько, что и себя не помнила. А потом Айра не отдала. Она же меня ненавидела. Нарочно отдыхала в моём бывшем павильоне и любовалась на мою коллекцию, торжествую свою победу надо мною. Она же помнила, где я жила. Где её муж любил меня. Вот там у неё с ним были самые взлёты их последующих отношений, принесшие ей последующих её детей. О Рамине такого не скажу. Её отцом был вовсе не Ал-Физ, а некий Чапос – работорговец. В него она и вышла рыжеволосой. Айра тоже умела мстить Ал-Физу за прежние унижения.
– Что ты говоришь? Рамина – дочь Чапоса? Быть такого не может!
