Теперешний дом мужа дочери с окружающей его территорией был намного больше оставленного, так что там проживала наряду с ним целая бригада охраны и прочих служащих, но прежний дом был куда как краше. Зачем-то Сэт-Мону было необходимо такое вот уединение от народа, об интересах которого он пёкся круглосуточно и в любви к кому не уставал объясняться. Но Ифиса в его вселенски-всеохватную любовь нисколько не верила, считая его, даже не двуличным, а человеком со множеством личин, и жестоким к тому же. Подозревала она и то, что власть Сэта была декоративной гораздо больше, чем подлинной. В мелочах – да, он был всевластен, но по крупному он мало что определял.
Он сидел среди старых шкафов со множеством книг и пил фруктовый горячий напиток, тщательно вылавливая ложечкой дольки разваренных фруктов со дна большой чашки. Не глядя на вошедшую Ифису, он с неудовольствием спросил, – Опять пришла чего-то клянчить?
– Если бы… – ответила она и вдруг задумалась. Сэт-Мон был сед и величественен, стать он сохранил по сию пору, но лицом неприятен Ифисе. Грубые черты, грубые носогубные складки, тяжелые сумрачные глаза, в которых давно уже не всходило солнце любви ни к кому, даже к собственной жене. И любовниц у него не было, насколько знала Ифиса. Да и не был Сэт-Мон тем, кому была в том необходимость. Появись когда такая женщина, он бросил бы Олу. Но уж если в прошлом так не произошло, то тем более теперь. Ифиса не знала его прежде, но со слов дочери он был совсем другим, нежным и любящим, во что Ифиса не верила. Не мог такой человек и близко стоять с теми, кто был на тончайшие чувства способен. Рациональный, чёрствый всегда. Детей у него не было, поскольку сын Сирт не был его кровным. И он отлично это знал, хотя между ним и женой существовало молчаливое соглашение, что сын его. Родной сын Сэта погиб от руки бандита довольно давно. Сын и при своей жизни был отвергнут и забыт отцом, и сына того Ифиса знала когда-то слишком хорошо, чтобы забыть. Тот был красавчик не в отца, мягок и беспутен, артистичен и запутан, талантлив и неудачен. Она редко его вспоминала в силу того, что все обстоятельства, связанные с ним, напоминали прошлую жизнь, бывшую одновременно и неповторимо-прекрасной и остро-больной до сего дня. Она уже давно жила только настоящим.
– Надо будет отдать приказание, чтобы тебя перестали впускать даже в пределы сада. Уж больно мне надоело твоё лицо старой и наглой попрошайки. Я не в том статусе, чтобы привечать всяких непутёвых родственничков. Да и какая ты родственница! – вскричал он, держа скользкий фрукт во рту, так что тот был похож на язык самого Сэта.
– Фу! Ну и простонародная скотина, – сказала Ифиса, ничуть не боясь сурового зятя. – Есть и то не умеет пристойно. А ещё управляющий Департамента промышленных и торговых связей народного хозяйства. Один из высших Контролёров!
– Я-то человек чести и профессионал своего дела, а вот ты кто? Ты даже дочь родную не воспитывала, мамаша! Только и сделала, что произвела её на свет от негодного аристократа, будучи почти ребёнком сама, и которому не могла отказать в силу своей врождённой испорченности уже тогда.
– Дурак! Меня тогда выкрали и продали ему. Да, я его полюбила, это правда. Он того стоил, уж поверь. Такого как ты я бы не полюбила никогда! Даже под угрозой смерти.
– Я не был аристократом-кобелём никогда. Я всегда был вечным тружеником. С младых лет. С детства. – Видимо, что-то болезненно задело его из сказанного Ифисой, поскольку он встал и, не допив свой горячий напиток, подошёл к окну в сад. Высокая фигура, бычья красная шея были как у молодого мужика, если не видеть его лица. Огромной ручищей «вечного труженика» с его слов, но вероятно так оно и было, он пригладил свою седую, с пегими прошивками сохранивших свой пигмент прядей, шевелюру.
– Как ты могла родить такую невероятную дочь? От кого? Сама кривляка –актриса, пустая и развращённая женщина, аристократ – полностью состоял из жестокости, дефектов и пороков, а дочь – чудо, каковое всегда явление среди толп неудачных порождений.
Ифиса даже не обиделась, поскольку он признавался ей в неувядающей любви к её же дочери. Ифиса молчала, поняв, что невольно затронула самую больную струну в нём. Свою жену Олу он при прежней жизни тоже выкупил у торговца живым товаром.
– Вечно тебя несёт в твоих речах туда, куда совсем никому не надо. Чего ты о прошлом-то? Говори уж, чего надо.
– Я принесла тебе любопытные, а может, и государственного значения сведения. Но задаром их тебе не отдам.
– Вот оно! – вскричал он, – вот оно, наследие порочных лет и веков! Сразу оплату ей! Какие такие сведения могут у тебя быть?
– Так я тебе и сказала. Вперёд оплаты оказанная услуга ничего не стоит.
– Какую оплату хочешь? У тебя и так всё есть. Больше чем у более достойных людей в нашем справедливом социуме.
– Это у нас-то справедливый социум? Ну, насмешил!
