– В загробной ямине и отдохнут мои косточки, как душа уйдёт в Надмирные селения. Нет у меня потребности сидеть как статуя у пруда в неподвижности. Ты зачем голову-то от своей статуи утопила? Я её вынула, поставила опять в цветник. Она Рамине уж больно нравится.
– Кто голову отбил, а саму скульптуру разбил? Кто народное добро уничтожает? – насупилась Ифиса. Она была уверена, что это проделки кого-то из ухажёров Рамины. Напились, вот и повеселились.
– Кто ж это знает, – вздохнула Финэля. – Озорники какие-то. Мало ли тут теперь сброда скитается. Не прежние времена, как никого сюда не пускали. Теперь ходи, где хочешь, делай, что хочешь.
– Ну да! – не согласилась Ифиса. – Нельзя никому делать, что ему вздумается. Всякий живёт по законам, придуманным на благо всем и всякому. А прежде… – Ифиса отставила чашечку. – Я могла бы, как и ты, восхвалять прежние времена, поскольку жила намного лучше чем теперь, но я их защищать не буду. Я в отличие от тебя никому и никогда не была сытой рабой, чтобы оплакивать свои вызолоченные цепи. А у рабов прежних властителей было полно всякого добра, поскольку они не уставали воровать из колоссальных богатств, собранных их хозяевами. Это трудовой народ был беден.
– Будто ты была когда бедна. Будто ты не была сама рабыней для утех Ал-Физа. Будто ты была когда трудовым человеком, – сказала Финэля.
– Всегда была бедна. Не была рабыней никогда и никому. Всегда была труженицей, – Ифису мало затронули слова Финэли. Старуха не была тою, на кого можно было бы обижаться. Она, даже укоряя, оставалась бесконечно доброй старухой. По-хозяйски Ифиса вошла в гостевой овальный зал и легла на диван. – Посплю, пока Рамина спит, – сказала она. Финэля принесла какой-то ветхий, но чистенький плед и заботливо укрыла ноги Ифисы. – Поспи, моя труженица, – сказала она ласково. – Ты бы доченьку Олу попросила прийти сюда. Навестила бы старую няню. А то умру, так и не повидаемся.
– Попрошу, – пообещала Ифиса, погружаясь в сладкую полудрёму, а одновременно в горькие видения прошлого, навеянного самой обстановкой вокруг. – Ты из чего свои напитки делаешь? Уж очень благотворно они влияют на психику. Мне так хорошо вдруг стало, Финэля. Я помню, как ты меня любила. А вот Айру ты никогда не любила.
– Да. Ты была не только красавица, но и добрая девочка. Я всегда хотела, чтобы ты стала женой Ал-Физа. Уж больно ты его любила. Да и он тебя. А человеком он был очень плохим. И никого он, Ифисушка, после тебя уже не полюбил так же крепко и страстно. Айру как мучил своими изменами, так и продолжал мучить всю её жизнь. Только после тебя совсем он впал в разврат, жестокий стал ко всем. Жалко мне было Айру. Она так-то не злая была, а измученная вся душою. Я знала о её друге. Тот был к Айре добр, хотя сам по себе человеком был тоже негодным. Что же, думаю, хоть где должна же женщина иметь утешение. Он много лет её не покидал, тогда как муж Ал-Физ был тут редким гостем. Он и детей-то в лицо забывал, вот как было. Плохо они жили, Ифисушка. Очень неправильно была устроена вся их жизнь. А Рамине моей и вообще ни капли любви не досталось. Ни отцовской, ни материнской. Как же я могу её не любить, не жалеть? Каким же неустроенным был их дом. Вечно недостроенный, перестраиваемый и грязный от строительного мусора. То одно затеют, то другое. И ничего не довели до конца. Ал-Физу к чему оно было? У него в столице целый этаж имелся, да и другие дома в просторных имениях были. А у Айры денег лишних не водилось, чтобы его безумные затеи воплощать. Короче, не дом, а место для бесконечных фантазий, когда Ал-Физу влезала в голову идея устроить себе стабильную домашнюю жизнь с детьми и с женою. И тут же он о том забывал, как находил себе другую забаву. Да и работа у него была тяжкая, в борьбе с недругами и завистниками, в желании ещё больше обогатиться. Служение стране, а больше себе, после разлуки с тобою полностью его поглотило, Ифисушка. Женщины были всегда по кромке его главной жизни. Он не видел в них даже людей, так я думаю. Использовал, да и бросил как мусор плёвый. Таков он был, Ифисушка. Чёрствый, жадный до благ, которые он даже использовать-то толком не умел, ветреный и опустошённый. Да и тебя обрёк на такую беспутную жизнь, – Финэля сидела на низкой скамеечке из лаковой древесины, гладя Ифису по спине, поскольку та была повернута к ней именно спиной. Старая няня, очевидно, тосковала по тому, к чему когда-то и была призвана, – ласкать и утешать, ухаживать. Ничего другого она делать и не умела. Не считая, понятно, домашних хлопот, как приготовление еды, стирка и уборка. Но душа её требовала прежнего – прижать к себе другое и зависимое от неё маленькое существо, дать ему защиту и утешение. Рамина же давно вышла из детского возраста и позволяла себя ласкать только своим любовникам.
