– И хвала Надмирному Свету, что не дал мне такой вот дочери! – но тут Ифиса вспомнила, зачем пришла. Вмиг она стала ласковой и, обращаясь к Рамине, приложила все свои актёрские способности, чтобы загладить вину. – Деточка, ты же сестра моей дочери. Значит, и мне не чужая. Ола – единственная, ради кого я и живу. И тебя она любит после своего Сирта как собственную дочку. Ты же родилась тогда, когда Ола была уже девушкой на выданье. Как мы можем с тобою ссориться, когда кроме Олы ни у тебя, ни у меня нет больше ни одной родной души. Сирт же, сама понимаешь, парень. А мужчины очень быстро забывают о родных привязанностях. Если у женщины нет дочери, считай, она одинокая в старости. Не всегда, но часто так бывает. Вот Финэля знает. Она вырастила сыновей Ал-Физа, а кто из них о ней помнит? Только ты одна любишь Финэлю и заботишься о ней, – льстиво добавила Ифиса.
– Да, – прошелестела Финэля из своего угла. – Рамина мне дорогая дочка. Ради неё и брожу пока.
Владимир уже потерял всякое терпение, ожидая Ландыш на условленном месте. Подступала темень. Он включил маячок, и отслеживал по нему передвижение такого же маячка, бывшего у Ландыш. Она приближалась со стороны столицы к месту встречи, очевидно, ехала на общественном транспорте и он, не уставая, ругал её мысленно за такое опоздание. Поразмыслив, он вдруг понял, что общественный транспорт в сторону города ЦЭССЭИ не ходит в столь позднее время. Так на чём же она ехала? Наверняка, наняла машину частного извоза, и это также тревожило его.
Он вышел в сторону обширной дороги, – та уцелела частично, являясь остатком былого великолепия. Стоял у обочины и ждал. Ландыш находилась где-то недалеко, всё ближе, ближе и вскоре он увидел, как она проявилась на тёмном фоне лесопарка, казавшегося сплошной стеной.
«Если бы ты знал, если бы видел, как невероятно красиво, как великолепно было тут прежде…»
Так шелестели не деревья по бокам дороги, а мысли самого Владимира, сливаясь с шелестом чудесного и загадочного в сумерках лесопарка, одичавшего до природного уже лесного массива, но не ставшего от того хуже.
Слабое освещение фонарей у дороги освещало почти бегущую молодую женщину, отмеченную девичьей гибкостью фигурки, каким-то ирреальным свечением. Длинное платье на ней отсвечивало, и Владимир даже в сгущающихся сумерках заметил, что это не то платье, в котором она ушла к неведомой и, как она говорила, неутешной подруге Валерия. Но как могла бы подружка братца так быстро и всего лишь за одни сутки истосковаться до состояния «неутешительности», Владимир плохо себе представлял. Тут Ландыш хитрила, неумело и наивно. Обрадованный Владимир уже забыл припасённые укоры, почти подбежал к ней и с удивлением увидел, что Ландыш пребывает в состоянии, похожем на опьянение.
Она повисла на его плечах и заливалась дурацким смехом, потом вдруг заплакала, чем удивила его ещё сильнее. На свои короткие волосы она напялила шапочку, полностью их скрывающую, похожую на шапочку купальщицы, но сделанную из чёрного кружева, переплетённую цветочками и какими-то блестящими штучками. На лоб сползала сверкающая веточка с ягодками-кристалликами, что в целом выглядело очень живописно, так что её аккуратная головка выглядела женственно и как-то особенно трогательно. Таким же чёрным кружевом были окутаны её плечики до самой маленькой её груди, проявленной двумя белыми холмиками сквозь экзотическое одеяние, также волнующе, и также трогательно.
Давно уж практикующий монашеский образ жизни Владимир ощутил волну умиления, не без мужского волнения, но с примесью неустранимого братского чувства. Девчонка-то как хороша, оказывается! Такое качество как частичный педоморфоз, то есть не исчезнувшие при взрослении детские черты её лица, – маленький носик и маленький рот, невысокий рост и детские ладони со ступнями, как и вся её несносная детская сумбурность в поведении и речах – вдруг осветилось для него совсем иначе.
«Так, так, чел», – обратился он к себе, – «Что за неуместное весеннее пробуждение мальчишеских грёз в период предосенней зрелости»?
В прежней жизни Владимир любил, если уж не сблизиться при случае, то порадовать свой взор широкоплечими полногрудыми женщинами и статными девушками, а тут… на эту хлипкую малявку хотелось смотреть неотрывно, да жаль полумрак того не позволял. И он всматривался, не имея возможности отвести в сторону кисею светлой ночи от её мерцающего призрачного личика, недоумевая, где были его глаза раньше? Костя вот рассмотрел, раз уж сох по ней, и Валерка углядел, коли полез к ней поласкаться напролом, а сам Владимир нет. Что она, что Виталина – обе милейшие дурочки, но и обуза, не пойми к чему в такой вот небезопасной экспедиции. Так и считал.
– Откуда такой маскарад? – спросил он, помогая ей удержаться на ногах.
