– Скажи своему бородачу и начальнику, или кто он тебе? Нет тут Рудольфа Разумова. Он давно покинул Паралею. Не умер, а умчался на своём звёздном агрегате туда, где и нашёл своих из своей же расы. Я сам, впрочем, обо всём ему скажу. А ты расскажешь в тех общих чертах, что и сумела запомнить. Если твой главный думает, что он сможет отсюда уйти по собственному желанию, это не так. Его не пустит то, чем он обладает лишь временно! А ты, если ты всё мне рассказала, также подумай о том, что у тебя осталось после твоего мужа. Какое наследство? Это важно.
– Наследство? – удивилась Ландыш. – Только моя дочь Виталина.
– Нет. Я о другом. О некоем предмете. Он мог его тебе подарить, скажем.
– Розовый алмаз на моём обручальном кольце? – спросила она.
– У тебя есть Кристалл?! – вскричал старик. – Так вот в чём дело. Где же он?
– Я забыла его в рюкзаке у Владимира.
– Какого Влад-Мира? Он кто? Твой коллега? Как же ты могла отдать ему такую ценность?
– Да я всего лишь его спрятала, чтобы воры не ограбили в темноте. Владимир же богатырь. Да и вооружён так, что его никто не одолеет. Мы с ним и должны встретиться в ЦЭССЭИ, – Ландыш не просто чуяла, что скрывать и юлить нельзя, а и не видела смысла скрывать от старика всё то, что и без того ему известно. Вопрос откуда, она даже себе не задавала. Она чуяла, что существует некая глубокая и идущая из прошлого самого Радослава его связь с этим стариком. Это было как резкое дуновение в лицо, но пришедшее из той жизни, что осталась давно позади. – Если алмаз когда принадлежал вам, так ведь мне его сам Радослав подарил.
– Пусть он у тебя и останется. Это же твой Кристалл. Раз уж ты его носишь на себе. – Старик взял руку Ландыш в свою. Он опять стал целовать то место на её безымянном пальце, где она и носила своё кольцо. – Я чую его излучение, – шептал он, – я уловил его сразу. Он давно уже врос в тебя, моя девочка, моя дочка… – Что скрывалось за странным определением «врос в тебя», она уточнять не стала.
Та часть погасших маленьких светильников, рассыпанных как новогодние гирлянды на лианах и где-то под потолком, вновь включились. Стало светлее. Тут-то и появился ещё один персонаж, вернее, появилась. Это была молодая женщина. Как ни странно, её наряд полностью повторял костюм старика. Облегающий и мерцающий френч до колен, а ниже шаровары такого же цвета. Только у френча были короткие рукава, а поверху была небрежно наброшена накидка из чего-то пушистого, похожего и на мех и на перья одновременно. От малейшего её движения ворсинки приходили в движение и мерцали искорками на своих кончиках. Локоны мягких и негустых волос облегали её некрупную голову как кукольный парик. Однако, невероятно-красивое лицо портил её взгляд. Вроде и опушенные густыми ресницами, яркие глаза вошедшей словно бы имели в себе железные острия, резко входящие в каждого, кто встречался с нею взглядом. О таких женщинах говорят, «железная дама», «железная леди», «волевая и непреклонная особа». Их никогда не любят и боятся мужчины. Их ненавидят и заискивают перед ними сами женщины. Ландыш определила бы её как фантастическую бесполую птицу Алконост с женской головой, поскольку не удивилась бы тому, если бы у женщины оказались сложенные крылья за спиной. Что создавало такой вот странный визуальный эффект её внешнего облика, сразу понять было сложно. Может, накидка её была тому причиной. Или поворот шеи, когда она взглянула на Ландыш искоса и несколько сбоку, тогда как могла посмотреть и прямо. Обычно так смотрят птицы. Нос точно не мог быть ей помехой, он был у неё небольшой и очень хорошенький.
– Отец, – резким голосом произнесла она. – Мне сказали, что ты тут. Я… такое дело…
– Не сочиняй, – перебил её старик. – Пришла, так и садись с нами. Место как раз есть.
Ландыш нисколько не удивилась тому, что у девицы такой резкий тембр голоса. Мягкого воркующего голоса от неё ждать было бы сложно. Никакой другой ей просто не подошёл бы. Голос это инструмент души, её внешнего выражения в мире. Не удивилась бы она и тому, что девица девственная и обречена таковой остаться навсегда. Но тут вспомнила, что её любит чудаковатый Сирт, от которого она сбежала куда-то и когда-то, оставив его одного в жениховской рубахе, которую он так и таскает на себе. Понятно, то была метафора. Что рубах у него было полно, но именно так он сказал. Конечно, она была стройна, приглядна, даже необычна, но уж очень явственно пёр из неё несносный характер. Чего же милый, потому что добродушный и умный Сирт такую себе выбрал? Другой не было? Первая и всегда глупая, часто порабощающая любовь? О вкусах не спорят?
