Ландыш взобралась наверх по лестнице, ведущей в мансарду Рамины. Рамина позволяла ей гулять по своему дому. Сама хозяйка пошла в маленькую гардеробную комнату, где хотела выбрать себе платье для вечеринки. Световые разноцветные блики играли на перламутровых ракушках в стенах спальни Рамины. Раковины слагали из себя цветы, в которых сидели бабочки, радужные мушки, и переливались хрустальные капли то ли росы, то ли дождевых капель. Украшательства были не внешними, а глубинными, поверху их покрывал загадочный гладкий слой, по виду прозрачный лак. Так что весь интерьер напоминал внутренность шкатулки великана, и Ландыш сидела внутри неё как одна единственная жемчужина в белой помятой ячейке – постели Рамины. Двери в верхнюю галерею был открыты, и там над декоративными и живыми комнатными цветами в кораллово-розоватых и белых горшках порхали яркие, как драгоценные камушки, но уже живые бабочки. В таком уюте, в таком аромате и тишине мечтала бы жить и Ландыш. Будь у неё такое великолепие в её «башне узника», она была бы готова остаться там до конца своих дней. Но в «башне узника» валяется техническая дребедень и прочий хлам, да стоит узкая постель, да пустые полки, да минимально- необходимая уже техническая начинка помещения для жизни самой Ландыш. А живи она так, как Рамина, в таком затейливом доме с витражными окнами в густой и бескрайний парк, что ей тогда и Земля, где она никогда не жила? Что ей родная планета, где было настолько одиноко и, несмотря на красоты, всюду сонно, всюду однообразно, всюду одно и то же из дня в день. Хорошо жилось только на Ирис, но где она, чудесная Ирис? Есть ли, нет ли её вообще? Только Ирис и была той самой волшебной местностью, сотворённой космической феей, – вершиной её счастья, её личного женского расцвета, столь короткого. Успеха у мужчин, когда все они обмирали от её сияния, столь быстро ушедшего. И опять её настигла волна вселенского сиротства, застонала, задвинутая в метафорический пыльный угол, её женская недоля…
«Ты прав, Радослав. Ты всегда и всё понимал во мне. Я недоразвитая, я примитивная, я всегда любила комфорт и внешний блеск. Ничего этого у меня не было ни в детстве, ни в юности. Скудость, скука, однообразие, ожидание кого-то, кто свалится вдруг сверху. Красоты, ровный климат, отсутствие стихийных бедствий, ко всему привыкаешь и перестаёшь их воспринимать за благо. А в целом ресурсы планеты ограничены, райская ферма по производству детей. За это ты и жалел меня, за сирость и убогость мою. Прижал как собственную дочь, а я же не была твоей дочерью. Вот оно и произошло…».
И в «Ночной Лиане» душа, не желающая принимать такой вот окончательный приговор, затрепыхалась, рванулась к вошедшему непонятному незнакомцу с лицом родным и узнаваемым, «Узнай меня! Это же я! Прижми к своему сердцу…».
Ландыш легла поперёк перевёрнутой вверх тормашками постели Рамины, что могло быть признаком бессонных переживаний или беспокойных снов легкомысленной милашки. И она уловила, – таков уж был настрой, – что тут в прохладных углах, в опустошённых нишах, где прежде также стояли фигурки танцовщиц, незримо, неслышно вибрирует некая остаточная субстанция прошлого времени, принадлежавшего вовсе не Рамине, не Валерию. А кому-то, кого нет не только в чудесном павильоне, но и вообще нигде в наличной реальности. Чужое вкусное и ароматное счастье, чей взлёт и отразил архитектурный, помпезный, каменный шедевр-торт, поскольку павильон Рамины напоминал именно затейливый многослойный торт со всевозможными цветами и узорами, но очень уж большой, понятно. Одновременно тут витали по сию пору и чьи-то горчайшие терзания, обжигающая жажда обладания, некие утраты, вводящие в окоченение, – обо всём этом возникали зыбкие и наслаивающиеся друг на друга видения странной, чужой, а всё равно понятной человеческой жизни. Чувствуя холод в конечностях, Ландыш закрыла ступни пуховым пледом Рамины. Финэля, как ушла в свою комнатку, так и не принесла гостье угощения. Беспечная Рамина не придавала словам няни ни малейшего значения, а Ландыш была удручена проницательностью старой ведьмы. Но не только бубнёж Финэли был причиной внутреннего напряжения, болезненно волновала предстоящая встреча со стариком. Ландыш ухватила собственную мысль за условный хвост, – отбрасывая попытку ввести в заблуждение саму же себя. Что ей тот старик? Дело вовсе не в старике, пусть он и является инопланетным колдуном. Дело же…
