– Неужели, «Мать Вода», ты отомстила мне видением даже за один глоток, что я и вкусила? – спросила она и зашаталась, отключившись от потрясения. Валерий бережно придержал её, не зная, что теперь делать. Она была такая маленькая и такая лёгкая, и он отнёс её в зал с бассейном, где и положил на пол под раскидистый куст, вырастающий из отверстия в полу. На ту самую кучу чьей-то одежды, чтобы женщине было мягче лежать. А то, что она не ребёнок, а взрослая, он окончательно убедился, разглядев её в зале без потолка. Большего он не мог сделать, да и задерживаться было опасно. Он вернулся в тот самый, едва-едва, но всё же освещённый, коридор и дошёл до его конца. Там была ажурная деревянная дверь, напоминающая сложным своим узором крышку, что для коробов или корзин. Валерий прислушался. Было тихо. Он приоткрыл дверь, она не была заперта. В узкой комнате с арочным окном, в тишине, насыщенной ароматами неведомых цветов, в сумраке, не предназначенном для освещения его посторонними лицами, на широкой и низкой постели спала, что называется, сладкая парочка. Девушка тонкой и нежной рукой обвивала обширное тело нагого мужчины, спящего на спине. Сама девушка была прикрыта чем-то, похожим на алую простыню, тканью короче, почти до самого лица, и видны были только её длинные волосы и та самая обнимающая рука. И матрас, на котором они спали, тоже был алого цвета. Освещение из лабиринта-коридора позволяло определить цвет белья на любовном ложе. Но Валерий уже знал, что алое бельё – знак первой брачной ночи. Он уже собирался убежать от греха подальше, как странное чувство остановило его бег. Он внезапно понял, что мужчина никто иной, как брат Владимир. Застыв, он какое-то время соображал, не может ли эта женщина быть Ланой? Но тут же спохватился, у Ландыш была короткая стрижка. Кто-то ещё. А где же Ландыш? И поскольку брат так блаженно почивал после любовных утех, то сам настрой комнаты как-то опровергал плохой расклад событий. Значит, Ландыш где-то ещё. Где? У Рамины! Ландыш собиралась взять с собою Рамину. Говорила об этом Владимиру, а тот ругался за такую дурь не на Ландыш, а на Валерия. За то, что тот познакомил Ландыш со своей местной феминой. Теперь Ландыш без неё ни шагу. А дело ответственное. А тут какие-то бабьи гулянки. Вот тебе и обличитель чужих слабостей, вот тебе и космический постник и молчальник! Валерий вышел тем же ходом, каким и вошёл. Проходя мимо зала с бассейном, он услышал, как крошечная женщина что-то бормочет и плещется водой. Видимо, она себя умывала и приводила в чувство.
На улице была светлая ночь на её исходе. Он помчался в сторону лесочка, где и оставил свою машину. Надо было срочно лететь к павильону Рамины. Хорошо, что в предрассветное время вокруг было безлюдье. Он рассчитал, что машину будет удобно посадить на том берегу пруда, где есть полянка, окружённая стеной леса. Оттуда до дома Рамины можно добраться в несколько прыжков. Как не хотелось ему туда возвращаться, а было необходимо.
Рамина очнулась от того, что рядом у дивана, куда и свалила её Инара при помощи сухонькой, но отнюдь не слабосильной Финэли, стояла её мать Айра. На ней была та самая туника, в которую обрядила скульптуру няня. Но возникшая мать не была скульптурой. Она была в том самом несколько обобщённом виде, в каком и жила в памяти дочери – не старая и не молодая, не злая и не добрая, а всегда молчаливая. Было почти светло. Конечно, цветовые оттенки различимы не были, но очертания предметов вокруг просматривались отлично.
– Мамочка! – воскликнула Рамина без особого удивления, поскольку пребывала в непонятном состоянии между бредом и явью, и ни то, ни другое не пугало её. – Прости, что я отбила голову и у твоей скульптуры! Я починю, мамочка!
– Я и живой-то прожила без головы, зачем же она мне после смерти? – ответила Айра. – Или ты думаешь, что та жизнь, в которой я никогда не плыла против течения, а оно почти всегда утаскивало меня в мутные ответвления и омуты, могла быть образцом для тебя? Плыла как безмозглая щепка, вращалась как пустая соринка, и это можно назвать жизнью, поданной детям как посмертный монумент для поклонения?
– Уже столько лет я без тебя! – воскликнула Рамина, пытаясь прикоснуться к матери, обнять и отменить тем самым её смерть, вывернуть время таким образом, чтобы опять попасть в ушедшее детство.
– Да сколько? Я там и нахожусь-то от силы несколько дней. Сколько? Да я не считаю.
– Как дней? – изумилась Рамина, – много лет уж как…
– Календарный год для тебя, для меня и для тех, кто ушёл к родителям, всего лишь день. Там временные вибрации другие. Замедленные, если сравнить с твоим временем. Твоя жизнь для меня как сумасшедшее вращение и мельтешение. Так что выходит, и разлука не вечна.
– А тебе там как, мамочка?
– Плохо, – ответила она, скорее равнодушно, чем печалясь. – Я плохо жила, вот и скорблю.
– Какой у тебя тихий голос, мамочка. А при жизни ты так резко говорила. Как будто всегда кричала на меня, на Финэлю. Я тебя боялась.
