Вокруг гудела настырная мошкара, давая ей понять, что наступает час её разгула, и о блаженном отдыхе она зря размечталась. Чем ближе она спускалась к берегу, тем меньше зудела настырная мелюзга, отчего-то застревая среди зарослей, и не желающая лететь к воде. Подойдя совсем близко к водной глади, на которой мягко и даже ласково, уже не раздражая глаз своим накалом, играли лучи светила, неспешно и наклонно скатывающегося к месту своего каждодневного ухода, Ола увидела большой удобный камень, будто умышленно кем-то отшлифованный под сидение. Даже подобие наклонной спинки сзади было, чтобы удобнее устроиться и отдохнуть.
Было это игрой природы или кто-то и когда-то умышленно приспособил камень под сидение, ей было неважно. Она плюхнулась на каменное сидение, улавливая приятную теплынь поверхности и застывая в долгожданном отдыхе. Стало настолько хорошо, что никаких мыслей в голове у неё не было. Она достала холодную выпечку и вонзила в неё зубы. До чего же вкусно! Пожалуй, много уже лет она не ощущала такого острого удовольствия от еды. Вот уж правду говорят, что голод – лучшая приправа к любому блюду. Ола задумалась о странных вещах. О том, что, прожив столь немалую жизнь, она никогда, ни единого дня не голодала! Она всегда соблюдала режим, всегда и всюду еда не была для неё проблемой, хотя жизнь её и делала весьма замысловатые виражи, безжалостно швыряя её о камни судьбы и вдребезги разбивая сердце. По счастью, не голову. Голова была всегда ясной и всегда способной осмысливать планы выхода из житейских катастроф. А у кого их не бывает? Есть ли такие счастливчики? Вот бы взглянуть на такого человека хотя бы однажды. Собирая крошки с подола своего длинного и походного платья, она решала чисто отвлечённую задачу о том, для чего и кем человеческую чувствительную и непрочную структуру дырявят, а то и рушат испытания всякого большого и малого калибра? Ола не была религиозной, хотя и атеистом-рационалистом она не была. Образование было не полное для того, чтобы быть научным скептиком в отношении наличия Создателя где-то в более сложно устроенных измерениях, и в то же время она была весьма начитанной и критической, чтобы слепо верить жрецам культа Надмирного Света.
Ола огляделась более внимательно. Странные деревья окружали её. Их корни напоминали огромные птичьи лапы, пытающиеся вылезть из почвы как можно больше, а не запрятаться в её надёжную глубину, как следовало бы. На их стволах росли многоэтажные выпуклости, – одна над другой, – наподобие лесенки, и было неизвестно, болезнь ли это самих деревьев или такова обычная их форма. Обладай Ола карликовым ростом, так и влезла бы на самую верхушку, где зрели розовато-бежевые плоды, а те из них, что свалились вниз и разбились, издавали сильный аромат, – вкусный. Но попробовать плоды на вкус, женщина не решилась.
– Сирт! Ах Сирт, мой мальчик, – произнесла она печально и тяжело вздохнула. – Где ты, мой заблудившийся и прежний трепетный птенец, давно ставший матёрым мужичищем? Едва не ставший убийцей своего ближнего? Что за помрачение на тебя нашло? И оставило ли оно теперь твою голову? Твою обычно задумчивую голову, полную сострадания ко всем живущим, полную отнюдь не скверных и злобных мыслей, а поисков адекватных ответов на сносящие порой и крепкий ум загадки явленной жизни.
Ола обернулась несколько в сторону и увидела на далёком берегу полупрозрачные вершины ещё более далёких гор. Их очертания перетекали в зелёное гаснущее небо, а облака розоватой растительности, повисшей где-то у подножия тех гор, но выше уровня самого озера, вдруг показались ей небесными садами, полными волшебных плодов, вкусив которые сразу узнаешь все тайны мира. И кто-то давно забытый и некогда родной звал её туда, – явно мужской силуэт, так похожий на того, чьё имя навсегда было табуировано. Загадочный и вдруг возникший зеркальный блик ослепил её. Она закрыла глаза не от нестерпимой боли, а чтобы не ослепнуть от красоты нездешнего пейзажа, чтобы не увидеть воочию того, кого вдалеке не было, да и быть не могло.
