— Во имя ее прав, — сказал Уэстон, — прав или, если угодно, во имя могущества самой Жизни я готов, не дрогнув, водрузить флаг человека на земле Малакандры: идти вперед шаг за шагом, вытесняя, где необходимо, встреченные низшие формы жизни, заявляя свои права на планету за планетой, на систему за системой до тех пор, пока наше потомство — какую бы необычную форму и непредсказуемое еще мировоззрение оно ни приобрело — не распространится по Вселенной везде, где только она обитаема.
— Он говорит, — перевел Рэнсом, — что потому это и не будет порченым поступком, то есть он говорит, так можно поступить — ему убить всех вас и переселить сюда нас. Он говорит, что ему не будет вас жалко. И опять он говорит, что они, видимо, смогут передвигаться из одного мира в другой, и всюду, куда придут, будут всех убивать. Думаю, теперь он уже говорит о мирах, вращающихся вокруг других солнц. Он хочет, чтобы существа, рожденные от нас, были повсюду, где только смогут. Он говорит, что не знает, какими будут эти существа.
— Я могу оступиться, — сказал Уэстон, — но, пока я жив и держу в руках ключ, я не соглашусь замкнуть врата будущего своей расы. Что там в этом будущем — превыше нашего сегодняшнего знания, непостижимо для воображения. Мне достаточно того, что есть нечто превыше.
— Он говорит, — перевел Рэнсом, — что он не перестанет все это делать, пока вы не убьете его. Он не знает, что станется с рожденными от нас существами, он очень хочет, чтобы это с ними стало.
Уэстон, закончив свою речь, инстинктивно оглянулся, ища стул. На Земле он обычно плюхался на стул, когда начинались аплодисменты. Но стула не было, а он не мог сидеть на земле, как Дивайн, и скрестил руки на груди.
— Хорошо, что я выслушал тебя, — сказал Уарса. — Хотя ум твой слабее, зато воля не такая порченая, как я думал. Ты хочешь сделать все это не для себя.
— Да, — гордо сказал Уэстон по-малакандрийски. — Мне умереть. Человек жить.
— И ты понимаешь, что эти существа должны быть совершенно не такими, как ты, чтобы жить в других мирах.
— Да, да. Все новые. Никто еще не знать. Странный! Большой!
— Значит, это не та форма тела, которую ты любишь?
— Нет. Мне все равно, как они форма.
— Тогда, вероятно, тебе не безразличен разум. Но это не так, иначе ты любил бы хнау, где бы его не встретил.
— Безразлично — хнау. Не безразлично — человек.
— Если это не разум человека, подобный разуму всех других хнау, — ведь Малельдил создал их все, если не тело — оно изменится… Если тебе безразлично и то и другое, что же называешь ты человеком?
Это пришлось перевести. Затем Уэстон ответил:
— Мне забота — человек, забота наша раса, что человек порождает.
Как сказать «раса» и «порождать» — ему пришлось спросить у Рэнсома.
— Странно! — сказал Уарса. — Ты любишь не всех из своей расы, ведь ты позволил бы мне убить Рэнсома. Ты не любишь ни разума, ни тела своей расы. Существо угодно тебе, только если оно твоего рода — такого, каков он сейчас. Мне кажется, Плотный, ты на самом деле любишь не завершенное существо, а лишь
— Ответь, — сказал Уэстон, когда Рэнсом перевел ему, — что я не философ. Я сюда пришел не для отвлеченных рассуждений. Если он не понимает — как и ты, очевидно, — таких фундаментальных вещей, как преданность человечеству, я не смогу ему ничего объяснить.
Но Рэнсом не сумел это перевести, и Уарса продолжал:
— Я вижу, как испортил тебя повелитель Безмолвного мира. Есть законы, известные всем хнау, — жалость и прямодушие, и стыд, и приязнь. Один из них — любовь к себе подобным, и вы умеете нарушать все законы, кроме этого, хотя он как раз не из величайших. Но и его извратили так, что он стал безумием. Он стал для вас каким-то маленьким слепым уарсой. Вы повинуетесь ему, хотя, если спросить вас, почему это — закон, вы не объясните, как не объясните, почему другие законы нарушаете. Знаешь ли ты, почему он это сделал?
— Мне думать, такой закон нет. Мудрый, новый человек не верить старая сказка.
— Я скажу тебе. Он оставил вам этот закон, потому что порченый хнау может сделать больше зла, чем сломанный. Он испортил тебя, а вот этого Скудного, который сидит на земле, он сломал — он оставил ему только алчность. Теперь он всего лишь говорящее животное и в моем мире сделал не больше зла, чем животное. Будь он моим, я бы развоплотил его, потому что хнау в нем уже мертв. Но будь моим ты, я постарался бы тебя излечить. Скажи мне, Плотный, зачем ты сюда пришел?
— Я сказать — надо человек жить все время.
— Неужели ваши мудрецы так невежественны и не знают, что Малакандра старше вашего мира и ближе к смерти? Мой народ живет только в хандрамитах; тепла и воды раньше было больше, а станет еще меньше. Теперь уже скоро, очень скоро я положу конец моему миру и возвращу мой народ Малельдилу.
— Мне знать это много. Только первая попытка. Скоро идти в другой мир.
— Известно ли тебе, что умрут все миры?
— Люди уйти прежде умрет — опять и опять. Ясно?
— А когда умрут все?
Уэстон молчал. Уарса заговорил снова:
