И Рэнсом опять погрузился в рутину сна и наслаждения, перемежающихся с ведением черновых записей для малакандрийского словаря. Он знал, что шанс поделиться своими знаниями с людьми у него невелик, что их приключения почти наверняка закончатся незамеченной никем гибелью в глубинах космоса. Но стало уже невозможно называть это «космосом». Были минуты холодного страха; но они становились все более краткими и растворялись в священном трепете, перед которым его личная судьба казалась совершенно несущественной. Он не ощущал себя и своих спутников островком жизни, пересекающим пропасть смерти. Он ощущал нечто почти противоположное: что за пределами маленькой железной скорлупки, в которой они мчались, ждала жизнь, ежеминутно готовая ворваться внутрь, и если затем, чтобы убить их, то убить избытком своей жизненной силы. Он страстно надеялся, что если им суждено погибнуть, то это будет «развоплощение» космического корабля, а не удушье в нем. Выйти, освободиться, раствориться в океане вечного дня казалось ему порой концом более желанным, чем возврат на Землю. И тот душевный подъем, который ощущал он, впервые пересекая небеса, был сейчас в десять раз большим, благодаря уверенности, что пропасть полна жизни в самом буквальном смысле слова — она полна живых существ.
Доверие его к словам Уарсы об эльдилах в пути скорее росло, чем ослабевало. Он не заметил ни одного; интенсивность света, в котором плыл корабль, не оставляла мимолетным образам возможности обнаружить свое присутствие. Но он слышал или ему казалось, что слышал, разнообразные тихие звуки, а может быть, вибрации, подобные звукам, сливающиеся с барабанящим дождем метеоритов, и часто трудно было противостоять чувству их неосязаемого присутствия. Именно поэтому его личные шансы на жизнь, казалось, уже не имели значения. И он сам, и весь род человеческий выглядел маленьким и эфемерным перед лицом подобной неизмеримой полноты. От мысли о реальном населении Вселенной мутилось в голове — от трехмерной бесконечности ее территории, от незапамятной вечности ее прошлого; но сердце его билось так ровно, как никогда раньше.
Хорошо, что он настроился так прежде, чем стали по-настоящему ощущаться все тяготы их путешествия. После отъезда с Малакандры температура постоянно поднималась; никогда еще за время их путешествия она не была такой высокой. И она продолжала расти. Свет тоже усиливался. Даже в очках Рэнсом обычно крепко закрывал глаза, открывая их только в те короткие промежутки времени, когда двигался. Он знал, что, если вернется на Землю, зрение его будет неизлечимо нарушено. Но все это было ничто по сравнению с пыткой жарой. Все трое бодрствовали двадцать четыре часа в сутки и терпели мучительную жажду, с глазами навыкате, с почерневшими губами и каплями пота на лице. Увеличивать скудный рацион воды было бы безрассудно, и даже тратить воздух на обсуждение этого вопроса было безрассудством.
Он прекрасно понимал, что происходит. Совершая свой последний рывок к жизни, Уэстон вошел внутрь земной орбиты, и они сейчас были ближе к Солнцу, чем когда-либо находился человек, а может быть, и жизнь вообще. Это было неизбежно: нельзя догнать ускользающую Землю, двигаясь по ее собственной орбите. Они пытались идти ей навстречу, перерезать ей путь — сумасшествие! Но этот вопрос его не очень занимал; невозможно было подолгу думать ни о чем, кроме жажды. Думалось о воде; затем думалось о жажде; затем — о мыслях про жажду; затем опять о воде. А температура все росла. К стенам корабля нельзя было притронуться. Было ясно, что наступает кризис. За следующие несколько часов жара убьет их, если не спадет.
Она спала. Настало время им лежать, измученным и дрожащим от того, что казалось холодом, хотя было все еще жарче, чем в любой точке Земли. Итак, Уэстон добился своего: он отважился пройти через самую высокую температуру, при которой теоретически возможна человеческая жизнь, и они выжили. Но это были уже не те люди. До сих пор Уэстон очень мало спал, даже если снимал часы; с трудом отдохнув около часа, он всегда возвращался к своим картам и бесконечным, почти безнадежным вычислениям. Видно было, что он борется с отчаянием, опять и опять с ужасом погружаясь в цифры. Теперь он на них и не глядел, казался даже рассеянным. А Дивайн двигался, как сомнамбула. Рэнсом все чаще сидел на темной стороне и часами ни о чем не думал. Несмотря на то что главная опасность была позади, никто из них серьезно не надеялся на благополучный исход. Пятьдесят дней провели они в своей стальной скорлупе, не разговаривая, и воздух был уже очень нехорош.
