Через три дня Алекс стоял перед ржавой решеткой в техническом переулке, где даже днем царил вечный полумрак между высокими стенами зданий. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахами разложения и промышленных отходов. Он вооружился самодельными инструментами — плазменным резаком, собранным из запчастей, и портативным фонарем, который дядя считал пропавшим. Металл поддался удивительно легко — болты рассыпались в ржавую пыль при первом же прикосновении, словно время превратило сталь в песок.
Узкая шахта встретила его дыханием прошлого — воздух пах застоялой влагой, пылью и чем-то еще, неопределимо древним. Металлические стенки были покрыты конденсатом, который капал с потолка мерным, гипнотическим ритмом. Алекс протиснулся внутрь, чувствуя, как холодный металл царапает спину через одежду, оставляя длинные болезненные полосы. Луч фонаря дрожал в его руке, выхватывая из кромешной темноты трубы и кабельные жгуты, покрытые толстым, бархатистым слоем пыли, которая поднималась облаками при каждом движении.
Решетка в конце шахты висела на одной петле, раскачиваясь от слабого движения воздуха с тихим скрипом. Алекс осторожно раздвинул металлические прутья, и они подались с протяжным стоном, словно нехотя открывая путь в забытый мир.
То, что он увидел, заставило его забыть о дыхании.
Перед ним простирался огромный зал, потолок которого терялся в темноте где-то высоко над головой. Воздух здесь был другим — более холодным, будто наполненным отзвуками давно умолкших голосов и призраками забытых звуков. Ряды массивных колонн уходили вдаль, теряясь в глубинах зала, поддерживая своды, покрытые замысловатыми техническими узорами, которые при свете фонаря казались живыми, пульсирующими. Стены были облицованы каким-то темным металлом, который поглощал свет, отражая его лишь тусклыми, болезненными бликами.
Алекс сделал несколько осторожных шагов вперед, и звук его шагов гулко отдался в пустоте, многократно отражаясь от стен и колонн, создавая иллюзию присутствия невидимых спутников. Пол был выложен плитами из неизвестного материала — не металла, не камня, а чего-то среднего, что под ногами ощущалось одновременно твердым и слегка упругим. Между плитами хрустели осколки стекла и металлическая стружка, издавая при каждом шаге тихий, почти музыкальный звон.
Воздух был пропитан запахами заброшенности — пылью веков, ржавчиной, которая медленно пожирала металл, и едва уловимым ароматом озона, словно здесь когда-то работали мощные энергетические установки. Где-то в глубине зала слышалось тихое капание — вода просачивалась сквозь потолок, падая в невидимые лужи с мерным, гипнотическим ритмом.
Между колоннами стояли ряды заброшенного оборудования, покрытого толстым слоем пыли, которая при свете фонаря казалась серебристой. Алекс подошел к ближайшему станку — массивному устройству с множеством манипуляторов и линз, которые поблескивали в темноте, как мертвые глаза. Даже под слоем пыли было видно, что это нечто совершенно иное, чем современные машины. Линии были более плавными, органичными, материалы — более совершенными, а сложность конструкции поражала воображение. Это была не просто техника — это было искусство, застывшее в металле.
— Что же вы делали? — прошептал он, проводя рукой по гладкой поверхности панели управления, и его голос потерялся в бескрайности зала.
Внезапно где-то в глубине раздался металлический лязг, резкий и неожиданный в мертвой тишине. Алекс замер, словно статуя, выключив фонарь дрожащими пальцами. В абсолютной темноте каждый звук казался оглушительным — собственное дыхание, стук сердца, шорох одежды. Еще один лязг, потом протяжный скрежет металла по камню, который заставил зубы заныть от неприятных вибраций.
Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно по всему залу. Алекс медленно включил фонарь, прикрыв его рукой так, что свет просачивался между пальцев слабыми лучами, и огляделся. Между дальними колоннами мелькнула тень — что-то большое и угловатое, двигающееся с механической неуклюжестью.
Одичавший дроид. Алекс слышал истории о машинах, которые продолжали работать в заброшенных местах, постепенно сходя с ума от изоляции и отсутствия обслуживания. Их программы деградировали, логические цепи замыкались, и они становились непредсказуемыми, опасными.
Из темноты донеслось бормотание — искаженный электронный голос, произносящий обрывки фраз: "...процедура номер... семь-семь-четыре... инициализация... ошибка... ошибка... где... где операторы?... смена закончилась... нет... не закончилась... работать... всегда работать..." Голос то затихал до шепота, то поднимался до механического крика, создавая жуткую какофонию в пустом зале.
