Девушка отозвала матроса в сторону, показала планшет, но Егоров всё равно услышал их шёпот. Возможно, девушка не учла, что от введённого препарата у доселе пьяного поэта мог улучшиться слух.
— Слушай, я же его действительно видела. На афише в главном коридоре квартала. Пару часов назад обновилось. Завтра выступает в этом… в клубе, в котором папаша этого…
— Ага, ясно. И чё делать? Меня же, наверное, оштрафуют, да?
— Ну, расскажешь всё, как было…
Салымбаев повернулся.
— В общем, Леонид Ромуальдович, приношу вам искренние извинения в связи с, судрь, инцидентом в трамвае. Понимаю вашу обеспокоенность, и всё такое. Вы тоже поймите, что не, это самое, вот.
— Извините, правила же такие, — повторила медсестра.
— Понимаю. Я тоже в случае разбирательств расскажу всё, как есть. Теперь проводите меня, пожалуйста, в носовой отсек.
— Сейчас мы позвоним куда следует, и за вами придут. Самостоятельно я из сектора несения службы отлучится не вправе. Не верите? Прочитайте корабельный устав — глава номер три, «офицерский состав», параграф, э-э, три, статья четыре, точка, хм, двадцать семь. Пункт «вэ». Вторая строчка. «Не вправе отлучится».
На «пункте вэ» девушка не выдержала и прыснула со смеху.
Издеваются. Ленятся сопроводить и просто придумывают, понял Егоров. Хотя цитирования номера устава и показалось забавным, он изобразил на лице обиду, вырвал из рук Салымбаева мультипаспорт, встал со стула, размял конечности и направился к выходу. Спросил у девушки:
— Я так понимаю, что с синяками — это не к вам? Впрочем… пусть они останутся подтверждением вашего ко мне обращения.
— Погодите, погодите!…
Эффектный уход Леонида испортила заблокированная дверь вытрезвителя. Пока он ждал ввода пароля и повторно выслушивал извинения медсестры, Салымбаев куда-то звонил. Как потом выяснилось, в головной отсек. Напоследок девушка стянула маску с лица сказала:
— Сейчас идите направо, там сектор лифтов, вас проводят. А меня Екатерина Сергеевна зовут. Забегайте, ежели что.
— До свидания, — холодно ответил Егоров.
А про себя подумал, что девушка весьма недурна собой. Особенно если учесть изолированность и архаичность её народа.
Егоров прошагал полупустой коридор медицинского отсека и вышел в центральный проход, выполнявший функцию улицы квартала. Наверху в высоком потолке коридора он заметил длинное узкое окно, через которое проглядывало «звёздное небо» — ночная подсветка купола. Егорову стало интересно, где он точно находится, и, осмотревшись по сторонам, он обнаружил информационный стенд. На стенде была голографическая карта с местом расположения, из которой следовало, что медблок находится внизу, в крайнем юго-восточном углу «Тавды». Рядом с картой висела афиша мероприятий, и среди позапрошлогодних новинок кино он обнаружил своё неудачное фото из корабельной базы пассажиров с надписью:
Поэт смачно выругался на исконно-имперском диалекте. Слишком слащаво для местной аудитории. В паре метров от афиши сидел на корточках парень в рабочей робе, услышав возглас, он подошёл к Егорову.
— Слышишь, брат, помочь чем-то? Есть чего?
Егоров отмахнулся и отправился в сторону малой лифтовой двери, из которой только что вышли люди. Подойдя ближе и подождав немного, он носом к носу столкнулся со старшим матросом Константиновским.
Он выглядел раздражённым.
— Леонид Ромуальдович! А я вас весь вечер ищу. Меня отругали и сказали со смены не уходить, пока не найду. Идёмте.
Они вышли в лифтовой зал. Егоров задрал голову — потолок терялся далеко наверху. Вдоль исполинской внешней стенки высотой метров триста шёл длинный ряд из полусотни горизонтальных лифтов, с большой скоростью мчащихся от кормы до носовой палубы. Вверх-вниз по металлическому каркасу сновали лифты вертикальные, которых было поменьше, с десяток. Конечная станция терялась за плавным поворотом полупрозрачной Перегородки. Егоров нашёл ответ на вопрос, почему наличие трамвая показалось ему таким странным — это было не единственное средство передвижения на судне. Видимо, трамвай считался гражданским, а лифтовая секция — служебным транспортом.
С помощью лифта вертикального Константиновский поднялся с Егоровым к двадцатой кабине. Старший матрос продолжал выглядеть мрачнее тучи. Створки закрылись, и кабина с нехилым ускорением помчалась по направляющим вперёд. Отдельного гравитационного компенсатора в ней не было, и Егорову лишь осталось прижаться к стене и смотреть на мелькающие мимо секции полупрозрачной Перегородки.
Впереди под тусклым светом светодиодных звёзд и через мутное бронированное стекло виднелись очертания верхушек деревьев, лёгкие изгибы рельефа, обрывающегося на месте среза в двухсотметровую пропасть. Мелькание вертикальных балок создавало лёгкий гипнотизирующий эффект, и Егоров вперил взгляд посреди себя, глядя в воображаемую точку.
