Итак, там, где мы имеем духовное небо, египтяне имели больше эмоциональную атмосферу религиозных переживаний, а где мы имеем определенную реальность, у них была, в нашем понимании, духовная.
В структуре космоса египтян выше Богини Нут существовал Бог Солнца Ра, который перемещался на своем корабле вдоль ее спины. Мы также не должны забывать, что в мифе ирокезов тоже существовало множество мужчин и женщин онгви, а выше еще было древо Онодсча, древо света. И опять выше женского принципа находится мужской. Эти структуры следует принимать, как характерные для того, что близко к сознанию и наиболее от него удалено, хотя и не в абсолютном смысле.
Возвращаясь к космогоническому мифу эскимосов, вы можете вспомнить, что в небесах Отец-Ворон был человеком; единственным физиологическим отклонением была шишка на лбу, которая позже стала клювом. Шишка превратилась в клюв только когда он решил спустится вниз, в пропасть — которая соответствует дыре в небе в мифе ирокезов — после того, как он соорудил себе крылья из прутьев дерева и превратил себя в ворона. Это очень неясная история, поскольку позже, на земле, он уже не ворон, а человек в маске ворона: в определенный момент, когда он смеется, узнав, что появился человек, поднимает маску и показывает свое человеческое лицо; потом он ее снова опускает. Это показывает то, что даже после превращения в ворона, он втайне все еще остается человеком. Поэтому ворон — это скорее маска или покрывающая его оболочка. И только воробей в обоих мирах не меняет своего обличья. В индейском мифе о Меннебоше, который хотел передать мудрость племенам алгокуинов, не мог донести это до их сознания, поэтому обучил выдру, которая вышла из воды и обучила людей.
Сходные характеристики этих мифов показывают, что иногда контакт с потусторонним миром и тем, что мы зовем реальностью, осложнен, и не всегда определенные содержания могут пересечь порог сознания, оставаясь неизменными; они должны претерпеть некоторые изменения. Это иногда сравнимо с ситуацией, когда вы просыпаетесь утром и помните, что у вас был сон, который был необычайно загадочным, цветным и наполненным эмоциями и всевозможными нюансами. Однако то, что вы занесете на бумагу, после того как включите свет и возметесь за карандаш, будет незначительным фрагментом, который нисколько, казалось бы, не передает богатство бессознательного переживания во сне, привкус которого еще остается у вас во рту, но вы уже не можете его полностью вернуть. Из-за некого порога вы не можете его перенести. У вас могут быть сны, в которых проливается свет на решение проблемы, вы очень ясно все понимаете, а потом, утром, вы можете только вспомнить, что ночью нашли замечательное решение, но ничего больше не помните.
Когда мне было шестнадцать или семнадцать лет, я билась над решением математической проблемы, и однажды во сне мне явилось решение; я проснулась с мыслью, что все сейчас же нужно записать, иначе завтра я это забуду. Поэтому, даже не включая свет, чтобы не потерять мысль, я взяла карандаш и записала то, что я считала решением, превозмогая свое сонное состояние, а после легла в постель, успокоенная тем, что записала на бумаге. Утром я проснулась с прекрасным чувством и счастливая подошла к столу, и что же в итоге я нашла? Дрожащим, фактически неразборчивым подчерком было написано: два — это три! Это была одна из самых мерзких выходок моего ночного духа, которые он со мной когда-либо вытворял! Известно, что математические открытия часто случаются по средствам подобного внезапного откровения. Генри Пуанкаре говорил о нескольких таких переживаниях, они были и у других математиков, поэтому вполне вероятно, что в моем бессознательном я видела что-то реальное, но все так и осталось за порогом.
Эта сложность перехода существует еще и потому, что наше сознание устроено так, чтобы представлять вещи в пространственном и временном порядке, что не действует на содержания в бессознательном, где они существуют одновременно. Адольф Гуггенбюль-Крейг провел интересный эксперимент. Он поместил записывающее устройство рядом с кроватью, с целью записывать ночью свой пересказ снов в полусонном состояние, а утром, не прослушивая записи, садиться за стол и записывать сны обычным способом. Ему интересно было знать, искажаем ли мы свои сны. Насколько мы их меняем, записывая на бумагу? В итоге не было сильных изменений, лишь некоторые детали были утеряны или переделаны, но поразительным было то, что на записи время было искажено. Например, ему снилось, что он был в церкви и делал определенные действия, а после он шел в церковь. Утром, записывая сон, он автоматически его переделал, записав, что он шел в церковь, в которой уже совершил свои действия. Таким образом, в сознательном состояние он расставил события в естественном порядке вещей, которого не было на записи, в которой последовательность событий была полностью искаженной.
