Став взрослее, Марина заинтересовалась, откуда в глуши такой малыш. Оказалось, что бабка его работала на олимпиаде в восьмидесятом, там закрутила роман и вернулась к мужу беременная. Тот ничего не заподозрил, тем более что девочка родилась беленькая, как и оба её родителя. А вот когда уже у неё от европеоидного мужа родился темнокожий – поднялся огромный скандал, дело шло к разводу. Тут бабка-то и призналась, почему внучок получился таким. Зять поверил только после ДНК-теста, но ребёнка отправили навсегда к бабуле – вроде как душа у родителей не лежала, настолько он им был чужероден и ассоциировался только с той драмой и почти разрушившимися отношениями.
Родились ли у них ещё дети – Марина не знала, но была благодарна мальчишке – ведь он давал ей сейчас надежду и силы жить.
Через поколение! Че-рез!
Женщина вспоминала эту историю, стоя под душем. И струи ледяной воды смывали с неё прошлые горести и беды, разгоняя кровь, зажигая внутренний огонь, чтобы она возродилась, как птица феникс, и явилась перед своим избранником в прекрасный день – день её овуляции.
Завтра.
«Как дела?»
Самый ненавистный и дурацкий вопрос, от которого некуда скрыться.
Как могут быть дела, когда тебе семьдесят два и ты обычная пенсионерка в мире, где система пенсионных накоплений давала сбой и обнуляла все твои сбережения одиннадцать раз? Права на получение новых добавок для продления жизни и трудоспособности или родственников, кто мог бы это организовать, у Селивановых не было. Оставалось ждать конца и ни на что не роптать.
«Как дела?»
«День прожил – ближе к смерти», – обычно она отвечала так, и собеседники радостно поддерживали шутку. Только шутки в этом не было нисколько.
Каждое её «сегодня» – копирка с предыдущего «вчера»: встать с рассветом, привести себя в порядок – умыться, расчесать волосы на прямой пробор и уложить их рогаликом на затылке; сварить овсяную кашу – единственная полезная крупа, и сделать чай – она предпочитала травяной, настаивая заварку ещё с вечера; позавтракать самой, покормить деда, привести в порядок деда – каждый день она меняла ему рубашки, отдавая предпочтение опрятности, а не комфорту; посмотреть что-нибудь на стареньком макбуке: толкования Библии – её любимый жанр; пообедать едой от Асифа – разнообразно, вкусно; прогуляться, если есть силы, – и воздухом дышишь, и физическая нагрузка; привести в порядок квартиру – за день пыль скапливается, минусы проживания в центре; поболтать с мужем (всегда её монолог), выпить чаю, посмотреть что-нибудь и лечь спать.
Иногда, воодушевлённая каким-нибудь тиктокером, Тамара Геннадьевна организовывала себе развлечения – то «собери икебану за пять дней», то «сложи вещи в шкафу по новому модному методу». По средам она ходила в поликлинику, по воскресеньям – в Центр религии, в другие дни – по настроению: если самочувствие хорошее – можно навестить подружку или кино посмотреть.
За продуктами пенсионерка почти не выходила, если только чего-то особенного захочется, магазин от дома находился в двух шагах, а онлайн она заказывать не привыкла. Да и обед им приносили из кафе – это их управляющий Асиф так проявлял свою человечность, вроде как помогал старикам. Но Тамара Геннадьевна прекрасно понимала, что это надо больше ему, чем ей, – у них с дедом скромненько, но и без того всё было, а так только этому басурманину легче жилось, что, мол, доброе дело делает.
Неславян она не любила. В их времена всё по-другому было! Правильно было, хорошо. А сейчас что? Никакой искренности, никаких настоящих чувств – всех надо одинаково уважать, всем улыбаться. А за что ей чужих людей любить? Это они с мужем страну поднимали, а эти на всё готовенькое явились. И слова же им не скажи! Раньше они только грузчиками работать могли да на рынке помидоры продавать, а сейчас – хоть депутат, хоть телеведущий! Ерунду придумали, да кто ж её послушает!
А зря! Размышлять Тамаре Геннадьевне нравилось – сядет с чашкой чая у окна, на двор смотрит и сама с собой диалог ведёт, ко всяким интересным выводам приходит. Пару раз даже писала на сайтах анонимно, но там опять кто попало комментирует – не поняли её, заклевали. Вот и батюшка говорит: «Не лезь! Каждый сам себе голова, а свои мысли другому как подселишь?»
Больше всего на свете Тамару Геннадьевну заботило, что о них скажут другие. Не личная прихоть, а воспитание и жизнь сделали её такой мнительной. Людского осуждения она боялась больше, чем смерти, больше, чем болезни, и даже больше геенны огненной, что поджидала её в уже недалёком будущем – в этом пенсионерка не сомневалась.
С чем данный страх связан – Тамара отлично понимала, но побороть укоренившееся мировосприятие не могла. Поэтому в квартире, куда почти никогда никто не заходил, кроме них, была идеальная чистота, и она и дед выглядели с иголочки, всем соседям – помощь и улыбка до ушей.
Как же она устала!
