Народный слушал, как пьяный Александр восхвалял Таис среди великолепия завоеванного Персеполиса; и он слушал треск пламени, по прихоти куртизанки уничтожившего его. Он наблюдал за осадой Трои и вместе с Гомером пересчитывал ахейские корабли, выстроившиеся на берегу перед её стенами; или вместе с Геродотом рассматривал племена, шедшие за Ксерксом – каспийцев в плащах из кожи, с луками из тростника; эфиопов в леопардовых шкурах и с копьями из рогов антилопы; ливийцев в кожаных одеждах с дротиками, закаленными на огне; фракийцев с лисьими головами на их головах; месхетов, носивших деревянные шлемы, и кабалийцев, носивших человеческие черепа. Для него были заново разыграны элевсинские мистерии и мистерии, посвящённые Осирису, и он наблюдал, как женщины Фракии разрывали на куски Орфея, первого великого музыканта. По своему желанию он мог увидеть взлет и падение империи ацтеков, империи инков, или любимого Цезаря, убитого в Римском Сенате, или лучников при Азенкуре, или американцев при Белло Вуд[4]. Что бы ни написал человек – будь то поэты, историки, философы или ученые – его механизмы причудливой формы могли представить ему, превращая слова в реальные образы, как будто оживляя их.
Он был последним и величайшим из поэтов, но также он был последним и величайшим из музыкантов. Он мог возродить песни Древнего Египта или песнопения ещё
более древнего Ура. Песни, рожденные душой земли-матушки Мусоргского, гармонии глухого мозга Бетховена или песнопения и рапсодии, рожденные сердцем Шопена. Он мог сделать больше, чем просто возродить музыку прошлого. Он был владыкой звуков. Для него музыка небесных сфер была реальностью. Он мог использовать лучи звезд и планет и сплетать их в симфонии. Или превращать солнечные лучи в золотистые тона, которых никогда не смогли бы выразить земные оркестры. И серебряную музыку луны – сладкую музыку весенней луны, громогласную музыку полной луны, хрупкую хрустальную музыку зимней луны с ее арпеджио метеоров – он мог сплести в такие мелодии, каких никогда не слышали человеческие уши.
Итак, Народный, последний и величайший из поэтов, последний и величайший из музыкантов, последний и величайший из художников – и, на свой не свойственный человеку лад, величайший из ученых – жил в своих пещерах с десятью избранными им людьми. И вместе с ними он послал к чёрту всю поверхность Земли и всех её обитателей…
Если только там не случится чего-нибудь, что станет представлять угрозу его Раю!
Осознавая потенциальную опасность такого рода, он разработал механизмы, позволявшие ему видеть и слышать то, что происходило на поверхности Земли. Время от времени он развлекался с ними.
Случилось так, что в ту ночь, когда Неправильность Пространства нанесла свой удар по космическим кораблям и выбросила часть огромного кратера Коперника в другое измерение, Народный вплетал лучи Луны, Юпитера и Сатурна в «Лунную симфонию» Бетховена. Луна была четырехдневным полумесяцем. Юпитер находился на одном из её остриев, а Сатурн висел, как подвеска, под её изгибом. Вскоре Орион прошествует по Небесам, а яркий Регул и красный Альдебаран, Глаз Быка, подарят ему новые аккорды звездного света, преобразованные в звук.
Внезапно сплетение ритмов было разорвано – чудовищно! В пещеру ворвался разрушительный, неописуемый диссонанс. От него нимфы, томно танцевавшие под звуки музыки, задрожали, как туманные призраки от внезапного порыва ветра, и исчезли: маленькие луны вспыхнули, а затем перестали светиться. Инструменты замолчали. А Народный был сбит с ног, словно ударом.
Через некоторое время маленькие луны снова засияли, но как-то тускло, а из музыкальных механизмов полилась прерывистая, искалеченная музыка. Народный пошевелился и сел, его худое лицо с высокими скулами выглядело еще более сатанинским, чем когда-либо. Каждый нерв онемел; затем, когда они стали оживать, по ним пробежала агония. Он сидел, борясь с агонией, пока не смог позвать на помощь. Ему ответил один из китайцев, и вскоре Народный снова стал самим собой.
Он сказал:
– Это было пространственное возмущение, Лао. И это было не похоже ни на что из того, чему я когда-либо был свидетелем. Я уверен, оно пришло по лучам. Давай-ка взглянем на Луну.
Они переместились в другую пещеру и оказались перед огромным телевизионным экраном. Они настроили его, и на нем появилась быстро увеличивающаяся в размерах Луна, как будто летящая к ним. Затем на экране возник космический корабль, несущийся к Земле. Сосредоточившись на нем, они проникли в него своим взором и стали исследовать его, пока не обнаружили рубку управления, где находились Бартоломью, Джеймс Тарвиш и Мартин, их взгляды были прикованы к Земле, все более и более растущей в небесах. Народный и китаец наблюдали за ними, читая по губам. Тарвиш спросил: