Коснувшись неба полностью

В случае отпуска таковых средств лаборатория обязуется выполнить вышеупомянутые работы и сверх того выполнять все поручения военного ведомства, касающиеся производства аэродинамических испытаний, расчетов и прочее».[6]

— Что же, все коротко и ясно, — сказал Жуковский, когда Ветчинкин кончил читать. — Отправляйтесь, Владимир Петрович, вместе с Длинным в Питер и начинайте действовать.

— Ты — в канцелярию великого князя, а Архангельский пусть на аэродром отправляется и смотрит самолет Слесарева, — добавил Туполев, разглаживая усы.

8 мая 1916 года Ветчинкин и Архангельский вышли на перрон Московского вокзала в Петрограде. Ветчинкин поехал в гостиницу «Астория», а Архангельский сначала заехал к отцу, а от него — на гатчинский аэродром.

Здесь его встретил прапорщик Фридман — высокий, худощавый офицер, и проводил его к самолету Слесарева.

Пока Архангельский осматривал и обмерял самолет, Фридман курил папиросу за папиросой, следя за работой Архангельского.

— Ну как?

Архангельский пожал плечами.

— В Москве я сделаю расчеты, обсудим результаты с Николаем Егоровичем, и тогда все будет ясно.

— А все-таки? — настаивал прапорщик. — Тут многие смотрели его и говорят, что он не полетит. Все время поломки.

— Почему не полетит? Оттого, что он большой? Если так рассуждать и избегать риска, то ни паровозов, ни пароходов, ни автомобилей бы не было.

— Ну, вы выбрали сравнение. Однако вы, господин Архангельский, пока тоже не убеждены в правильности конструкции этого аэроплана.

— Вся беда наших конструкторов аэропланов в том, что конструируют они свои аппараты гадательно, у них нет ни норм, ни расчетов. Точнее, их можно выработать, но для этого нужно специальное бюро, которое бы этим занималось.

— Конечно, нужно, — подхватил прапорщик.

— А как вы думаете, — осторожно спросил Архангельский, — если подать его высочеству докладную записку о создании такого бюро, он одобрит этот проект?

— Мне кажется, да. Великий князь Александр Михайлович обеими руками ухватится за ваше предложение. Ведь у нас черт те что творится. Приходят все кому не лень, а среди них полно и неучей и жуликов, и требуют от казны деньги на строительство аэропланов. А поди разберись, кто из них дело говорит, а кто прохвост. Ведь нынче сколько народу норовят погреть себе руки на военных поставках.

— Ну что ж, — медленно сказал Архангельский, думая о Ветчинкине, который, наверное, в это время обходит кабинеты Управления Военно-Воздушного Флота, — дай бог, как говорится.

Вечером он был в гостинице «Астория». У Ветчинкина все шло как по маслу. Начальник канцелярии взял «шпаргалку» и обещал завтра же доложить великому князю.

Через два дня, торжествующие, они возвратились в Москву — деньги на организацию расчетно-испытательного бюро были отпущены. Впрочем, веселиться особо было некогда — работы навалилось невпроворот.

Николай Егорович распорядился сделать модель самолета Слесарева, продуть ее в аэродинамической трубе, а затем Архангельский должен был подготовить расчеты. Для проверки его расчетов Жуковский посадил целую комиссию — Ветчинкина, Туполева и других во главе с собой.

Дело было в том, что Жуковский не только хорошо знал, но и симпатизировал Василию Андриановичу Слесареву, который, закончив институт в Германии, решил получить еще и русский диплом инженера. Для этого он экстерном сдал экзамены в Императорское Московское высшее техническое училище и около года проработал в аэродинамической лаборатории. Получив диплом, он по совету Жуковского переехал в Петербург и организовал аэродинамическую лабораторию на кораблестроительном факультете политехнического института.

Предложив построить огромный самолет «Святогор», Слесарев рассчитывал по многим характеристикам перекрыть «Илью Муромца» Сикорского. Однако проект долгое время лежал под сукном в военном ведомстве. И лишь к середине 1915 года самолет построили. Но выяснилось, что он оказался на полторы тонны тяжелее, чем предусматривалось проектом, только лишь потому, что заказчик потребовал десятикратного запаса прочности. Не было также моторов нужной мощности. Пробные рулежки по аэродрому заканчивались неудачно: что-нибудь то и дело ломалось. И поэтому военное ведомство хотело как можно скорее избавиться от надоедливого изобретателя.

Самый лучший повод — это заключение Жуковского. А Николай Егорович отлично сознавал, что его выводы по самолету Слесарева, коль скоро они не будут угодны власть имущим, тотчас же будут скрупулезно проверены вдруг удастся их опровергнуть.