Акулина, бабка Пелагеи Петровны, много лет воспитывалась в женском монастыре, что близ озера Кысыкуль. Никто теперь не мог бы узнать в этой глухой и беззубой старухе некогда черноглазую, русоволосую и стройную, похожую на былинку, русскую красавицу. «Моя белица», – любовалась ею мать-игуменья, и всеми силами старалась отдалить её пострижение в монахини. – «Негоже экую красоту заживо в стенах монастырских хоронить. Сюда не по своей вине, или не по своей воле идут, или премного согрешивши. Подрастешь – выпущу тебя, как птичку вольную, в добрые руки. Тебе сыновей рожать и девок плодить…»
Как знать, свою судьбу она вспоминала, или по-матерински любила эту круглую сироту…
Как-то в июльский день разрывала Акулина хвойную подстилку под соснами и срезала за монастырской стеной ножичком белые грузди – размером с небольшое блюдце. Вдруг прямо ей под ноги кинулась собака. Вздрогнула Акулина, но оправившись от испуга, смело погладила собаку. Та села на задние лапы и миролюбиво уставилась на девицу. Из лесу вышел парень с ружьем.
– Видать, добрый ты человек! На иного мой Шайтан набросился бы… – проговорил он, забрасывая ружье за плечо. Она глянула на парня. Черноволосый, с курчавой бородкой, улыбчив. «Вот и судьба! Такого во сне не раз видала». Познакомились, полюбились. На Покров9 свадьбу сыграли. Шестнадцать лет Акулине было. Скромная мать-игуменья за мать сидела, украдкой от радости слезу утирала. Увез её тогда Матвей в село Тургояк. Родители его к древлему благочестию приучили. А что? Вера-то одна, не басурманская! Писание одно, предания общие, лишь имеются тонкости обрядовой стороны православия. В семьях – и тех свои законы, свои нравоучения…
От бабки своей Пелагея Петровна унаследовала тихий и кроткий нрав, но твердую волю, незаурядную память и способность к чисто женскому ремеслу. Схватывая налету, она сама кроила, шила, вязала, ткала, пекла пироги и шаньги – пальчики оближешь. Она без запинки знала даты рождения святых и угодников, все православные праздники, многие молитвы и заговоры, кафизмы10 и псалмы. В ней удивительно сочетались языческие поверья, народные приметы, суеверия с доскональным знанием Священного писания. Она соблюдала большие и малые посты, особенно по средам и пятницам, и была беспощадна к домочадцам.
Соседки звали её Полюшкой, а старшие – Петровной.
Как-то присутствуя на пасхальной литургии, которую проводил отец Михаил, Петровна заметила его оплошность. Позже, при возможности, сделала ему замечание. Тот, уверовав в свою непогрешимость, разозлившись, сверкнул глазами, но промолчал. Петровна же ему ответила: «Господь гордым противится, смиренным дает благодать. Негоже паству обманывать. Иона писал: «За веру стоим, боля о законе своем, преданием от святых отцов». В такой день грех балаболить…»
С тех пор Михаил понял: спорить со свояченицей бесполезно – за ответом в карман не полезет, и палец ей в рот не клади.
Когда работали на огороде, Петровна учила девушек:
– Сеять лен надо после первого кукования кукушки. – И поясняла, видя их интерес:
– Так повелось, так господь велел. Каждому овощу, каждой травиночке – своё время. Вот, к примеру, лён взять. Пока вылезет, да вырастет – сколько дней убежит? Потом две недели цветет, четыре спеет, на седьмую неделю – семя летит. Дергать надо успеть – без семян и масла останешься… Стелить – тоже. Всему свое время!
Как-то перед тем, как посеять капустную рассаду по весне, спросила:
– День-то нынче какой?
– Четверг, кажется. Ну да: четверг…
– Ох, грешница! Совсем с вами памяти лишилась и чуть без капусты не остались. Завтре сеять стану, завтре! Не-то черви съедят капусту всю…
Раскатав тесто для пирога с черемухой, взяла ступку, а песта от ступки отыскать не может. Устала искать, и села в растерянности:
– Мань, – спрашивает она младшую дочку. – Куды ты у меня пест затащила? – Маруся удивилась забывчивости матери, ответила:
– Да что с тобой, мамынька? Ты его в парник засунула, чтобы огурцы крупнее уродились…
Соня, бывая дома, никогда не касалась материных заблуждений и предрассудков по поводу некоторых староверческих догм – видно, не зря её обучала монашка, но спорила с отцом. Алексей Поликарпович доказывал, сердился, грозил «анафемой11» и обещал «для разговору» позвать Михаила – он силен! Дочь делала вид, что повержена, а с дядей от подобных разговоров уходила – упрям, как козел.
Слушая Соню, Татьяна Николаевна однажды сделала вывод: «Ой, не напрасно монашка у Волковых хлеб ела… »
В минуты краткого отдыха девушки наперегонки сбегали к Миасс-реке, с визгом купались, раздеваясь за кустами ивы. Затем, растянувшись на зеленом ковре, болтали о том, о сем, пока Петровна с вечной печатью забот на лице не звала их, ласково окликая:
– Доченьки! Пролежни на боках-то небось? Кто вас, лежебок, замуж возьмет?
– А мы не собираемся, Петровна, – отвечала за двоих Таня, улыбаясь.
– Ох вы, балаболки, ох вы, сороки! Турусите12 всё, – говорила, подсаживаясь к ним мать Сони. – На том и земля стоит: девки замуж собираются, а бабы каются!
– А вы, Петровна, каетесь?
