В другой раз Соня пересказывала башкирскую легенду, услышанную от кого-то:
«Давным-давно», – начала она, – «когда ни наших дедов, ни прадедов ещё в этих местах не было, здесь, где мы сидим, большая зеленая поляна была. Примчались на низкорослых конях кочевники. На Рязань и Москву шли они с Орды. Затем снова вернулись. Теперь уж из похода, и жить здесь остались – приглянулись места им здешние. Леса были полны зверья всякого, пушнины мягкой и золотистой. В озерах была форель юркая, в реке стерлядка серебряная и плотвы видимо-невидимо. Раскинули кочевники свои роскошные шатры шелковые и юрты из кошмы. И сказал молодой князь, сын старого воина: стоять здесь будем, не пойдем воевать больше: торговать с русскими станем через Казань да Рязань! Тургояк – по-ихнему – стоп нога!
На берегу Миасс-реки, в деревянной избушке одиноким бобылем парень из Руси жил, взятый в полон в прошлом походе и от ран не оправившийся. Пригож, да хорош, чернобров и статен, умен был, ладил с хозяевами. По-ихнему складно говорил, но был у него один изъян – сабельный шрам на правой щеке. Встречает он как-то на берегу смуглую девушку с монистами13 на шее…»
– Вот вы где, окаянные! – неожиданно раздался голос Петровны. – Спину ломит. Перед непогодой, видать. Помогите-ка мне воды наносить – стану баню топить…
Молодым по паре-две ведер воды принести – раз плюнуть. Разобрали ведра, накинули на плечи коромысла.
– И чем же эта история закончилась? – спросила Таня, ловко выливая воду в колоду бани, когда они пришли с реки.
– История была волнующая. Неповторимая, как утренний рассвет! – тихо ответила Соня. – А конец печальный: его зарубил татарин, а девушка бросилась в омут…
Прошло более двух лет со дня знакомства Тани и Сони. Приглядываясь к семье Молчановых, Татьяна перестала многому удивляться, но до конца не разобралась в сложном и противоречивом характере Сони. Разгадка пришла совершенно неожиданно.
Однажды на одной из улиц Косотурска Татьяна Николаевна заметила впереди себя удивительно знакомую фигуру, шагающую рядом со Стасем Бородачом. Татьяна могла с кем угодно поспорить, что не обозналась. «Что это могло значить?» – терялась она в догадках. – «Случайная встреча односельчан? Но какое отношение имеет поднадзорный Стась к ее подруге?»
Она искала встречи с Соней, но усилия её были тщетны. А через несколько дней, с начала весны 1898 года, на Косотурском заводе развернулись события, всколыхнувшие не только горный округ, но и всю Россию. Остановился завод, погасли домны, перестал ухать тяжелый молот, не шумели станки в механическом. Небывалая по размаху забастовка рабочих закончилась неслыханной победой: здесь, в глухомани, где еще так безраздельно господствовали остатки крепостничества, впервые в истории России был введен восьмичасовой рабочий день!
Татьяна Николаевна в тайне разделяла радость рабочих. Их бесправное положение было слишком очевидным, – хотя истинных «виновников» торжества не знала. Рабочие ликовали, но власти не зевали. Августовской ночью члены «Уральского союза», по словам отца, организаторы забастовки, – были арестованы. Затем незаметно начали исчезать и некоторые её читатели из «Металла». Так вот что искали мастеровые в книге – источнике знаний – ответы на главные вопросы жизни!
Прошла зима, минуло лето, но Соня в Тургояк не приехала. В доме Волковых был обыск. В комнате Сони нашли запрещенную литературу.
Богатый дядя при жандармах отказался от воспитанницы и не упустил случая «позолотить» офицеру ручку, а в протоколе была обозначена запись: «Проживающая в доме г-на Волкова мещанка Софья Молчанова…» Соня ушла этапом в губернский город Уфу, и как в воду канула.
Как-то в ничего не значащем для Тани разговоре с отцом Стась Павлович, чудом избежавший ареста, обмолвился о Соне. Татьяна несколько раз заговаривала о подруге, но каждый раз наталкивалась на молчание. Значит, она и не предполагала даже, чем по-настоящему была увлечена Соня, её мечтательница с задумчивыми черными глазами. Обидно и больно! Обидно, что не сумела до конца расположить её к себе, что не могла спасти её от необдуманных поступков. Больно, что ничем помочь ей нельзя. Но кто сумел вложить в её хрупкую, нежную, мечтательную натуру те убеждения, ради которых она пошла в кандалах? Страшно подумать: уж не уготована ли ей судьба бесстрашной тезки-народницы Софьи Перовской14?
Возле порога, на лавке, привалившись спиной к стене, сидел Лаврентий. Лицо его было бледно, зубы стиснуты, руки вытянуты на колени, каблуки сапог уперлись в крашеные половицы. Рядом суетилась Пелагея Петровна, пытаясь раздеть сына. Возле печи в растерянности застыла Матрёна – жена Лаврентия, скрестив руки на большом животе.
Мать, повозившись с застежками полушубка, высвободила из него руки сына, затем стянула выпачканные в грязи сапоги. Взвалив его тяжелую руку себе на плечо, намереваясь тащить больного, спокойно приказала снохе:
– Осподи! Да пособи, Матрена, не стой истуканом!
Вдвоем женщины поволокли Лаврентия в каморку на кровать, за печку, где проживали молодожены.
