На них горели бортовые огни Прибережья. Над ними реяли наши вымпела. От нашего берега в поход уходила армада, миновала дальний рейд, постепенно растаяла в тумане, бликах и тенях качающихся волн…
– Дорогой Далех, – тихонько сказала Виллемина, – вы меня поразили. Это ведь только видимость, да?
– Да, да, – покивал Далех и принялся упаковывать в торбу кнопки и молоток. – Великая мать всё верно поняла. Это наши грёзы, это наши желания, это мы наговорили, у моря спросили, у луны спросили – и теперь они будут по волнам плавать. Куда поплывут – про то я, конечно, великой матери не скажу, потому что и сам не знаю, куда поплывут. Куда ветер погонит. Но сколько будут плавать – скажу. До новолуния. Как затмится лунный лик – так наговор и спадёт.
– Ловко! – восторженно выдал Клай.
– Ещё бы не ловко! – сказала я. – А если по ним будут стрелять?
– А и пусть, – Далех легкомысленно махнул рукой. – Постреляют и перестанут.
– Ни снаряды, ни торпеды не могут причинить вред иллюзии, – кивнула Виллемина.
– Верно, верно понимает великая мать, – ухмыляясь, согласился Далех. – В них будут стрелять – и они будут стрелять. Дым будет, вспышки будут… только грохота не будет. Облака, лунный свет – неоткуда там грохотать. Постреляют – и разойдутся. Ход у них быстрый. Вода легко щепки носит.
Виллемина тихонько кашлянула:
– Далех, дорогой… а скажите: сколько корабликов вообще можно пустить в море?
Далех расхохотался:
– Великая мать хочет могучий лунный флот? Ужас нагнать? Если лучезарная хочет могучий лунный флот – шаман сделает флот. Страх будет, дым будет, вспышки будут – шаман глаза отведёт, уверенность убьёт, лишит храбрости в сердце… И пусть они гадают, что это им видится в тумане – лунное судёнышко или настоящий корабль великой матери. Пусть они не знают. Пусть луна им все нити запутает.
– А ты отводишь глаза всем? – спросил Клай. – И нашим морякам?
Далех поклонился Виллемине:
– Пусть лучезарная расскажет морякам про лунные кораблики. Их можно отличить – если знать, на что смотреть. Шаман отличит. Белый Пёс отличит. Белый рыцарь отличит. Некромант отличит.
– Очень хорошо, – нежно сказала Виллемина. – Завтра же утром об этом будет известно адмиралу.
– Великой матери нужно отдохнуть, – сказал Далех. – В тепле.
– Я не устала, – сказала Виллемина. – Я так рада была это увидеть!
Далех расплылся в улыбке:
– Нехорошо лучезарной обманывать своих союзников, ц-ц-ц! Я, шаман, вижу!
– Пойдём-пойдём, – сказала я. Взяла её за талию и потянула. – Я тебя сама спать уложу. Ты ведь весь день на ногах, да? И не пытайся надуть шамана и некромантов: мы чувствуем.
– Ну что мне с вами делать! – сдалась Вильма. – Повинуюсь.
– Можно я спрошу у Карлы, государыня? – сказал Клай. Вильма кивнула, и он продолжил: – Мы увидимся, леди-рыцарь?
– Мы постараемся, – сказала я. – Очень сильно. А там – что Бог даст. Иди.
– Ничего больше не скажу, – сказал Клай. – Ты и так всё знаешь. И оглядываться не буду: примета плохая.
– Вали-вали, – сказала я. – Философ.
– Идите, дорогой Клай, – сказала Виллемина. – Вам тоже нужно хоть немного отдыха.
– Мне – нет, государыня, – сказал Клай молодцевато, но с еле заметной грустью под словами. – Я бестия войны, я машина войны, будем отдыхать, когда мир настанет.
Он поклонился нам с Вильмой как офицер – глубоким кивком – и быстро пошёл по набережной прочь. А я не смогла ни шагу сделать, пока он не исчез в предутренних сумерках.
Тогда мы и пошли во Дворец.
В спальне Вильма так привычно сняла парик и надела чепчик с оборками, что мне это по сердцу резануло. Она освоилась уже. Для неё уже естественно. Для неё причёска – уже часть костюма, а не тела.
– Ты настолько сильная, что я поражаюсь, – сказала я. – Я даже завидую. Тому, как ты держишься, как ты держишь все удары Рока. Как воин.
Я помогала ей раздеться, как горничная, – и всё время хотелось её обнять и держать. Наверное, и Вильме хотелось: мы сели на кровать, обнявшись, – и Тяпка привычно просунулась между нами.
– И чему ты завидуешь, смешная, – сказала Вильма, положив голову на моё плечо. – Ты ведь рыцарь, ты воюешь, ты – на переднем крае, а я – фарфоровая тыловая крыска. Собираю по зёрнышку в наши закрома…
– Ну да, ну да. Давай будем прибедняться друг перед другом, – фыркнула я.
Вильма рассмеялась. Её смех мирил меня с её неподвижным фарфоровым лицом. Сейчас, когда она хихикала мне в шею, иллюзия была полной: я сидела с ней, как с живой.
– Надо поспать, – сказала я. – Просто надо.
– Не хочется, – Вильма потянулась, и это было невероятно мило и невероятно живо. – Эх, солдаты говорят: выспимся, когда помрём… наивные герои! Я вот померла – а выспаться удаётся так редко…
Впрочем, мы очень быстро заснули. В обнимку, как раньше. И Тяпка колечком устроилась у нас в ногах, прижимаясь к моей ступне согревшимися косточками хребта.
