Ричард с ужасом ждал, когда жрун сожжёт дракона: как тот ни был лёгок и ловок, не было у него способов защититься от огня. У него сердце замерло, когда дракон вдруг, сложив крылья, начал падать резко вниз, а жрун ринулся за ним. Но тут с нашей… в смысле с прибережной стороны рявкнуло сразу несколько пушек, дракон нырнул под залп шрапнели – и она в воздухе разорвала жруна на части.
Ричарду стоило очень большого труда не заорать радостно. Он оглянулся – и увидел блестящие глаза окопной братвы.
– Ух ты ж, как они его, – выдохнул Эгель и смущённо кашлянул. – Ушёл дракон-то, братцы.
Солдаты разбрелись. Они казались Ричарду пристыженными – и он подумал: не иначе как им тоже было радостно видеть, как уничтожили жруна.
Как наши враги уничтожили нашего… гхм… союзника.
Потому что – ну их в пекло, этих союзников, которые добивают своих.
Но мысль никак не хотела оформиться до конца и царапалась внутри разума, как ресница, попавшая в глаз: не больно, да и волосок-то крохотный, но никак не выходит от него избавиться и забыть о нём невозможно.
Между тем небо снова заволокло, опять посыпал снег – и фронт притих. И Ричард, пользуясь тишиной, пошёл в лазарет, проведать Вика.
Окопный народ у лазарета не толпился, зато у стены, около штабеля гробов, на гробовой крышке сидел громадный жрун и пожирал из эмалированного таза какие-то кровавые ошмётки. Ричарду померещилась кисть руки с растопыренными пальцами – и он поспешно отвернулся, пошёл поискать свободного санитара.
А как нашёл – увидел, что и у этого глаза словно у отрубленной свиной головы.
– Чего надо? – буркнул санитар.
– Дружка повидать, – сказал Ричард. – Виксен из дома Осоки. Вчера доставили.
– Помер, – выдал санитар, не меняя тона.
– Как помер? – у Ричарда аж дух перехватило. – Он же в бедро был ранен…
– Ну да, – санитар начал раздражаться. – Кость раздробило. Стали резать ногу – помер на столе. Да что ты рот-то раззявил, первый раз замужем, что ли? Вчера дружки твои сплоховали, а рыбоеды, видать, подтянули артиллерию, двух Стражей кончили, да сегодня ещё одного – вот это беда. А вас, сухих, пригоршня на медяк идёт.
– А тебе жр… они дороже людей? – вырвалось у Ричарда, и через миг он об этом пожалел: ему показалось, что жрун, пожирающий куски тел, насторожился и прислушивается.
– Они-то воюют, а вы дурью маетесь, – отрезал санитар. – Чего стоишь? Иди себе. И нечего на него таращиться, понял? Чьё это было – тем уже не нужно. А ему нужно: его осколком задело.
Ричарду стало худо от нестерпимого отвращения, даже более острого, чем страх. Он вздохнул и побрёл было прочь, но тут его остановил другой санитар. У этого глаза были чуть живее.
– Эй, деревенщина! Пойдём со мной, поможешь перетащить кой-что.
Ричард чуть пожал плечами и пошёл. За лазаретом на земле лежали грудой стянутые в скатки больничные матрасы.
– Перетащишь под крышу, а то отсыреют, – сказал санитар. – Нынче в нашем ведомстве бодрых нет, а мне надрываться никакого резону. И руки мёрзнут. Сделаешь – плесну сбитня, так и быть. Сладкого, как для раненых.
– Хорошо, – сказал Ричард и поднял пару матрасов. Спина и плечи отозвались глубокой тянущей болью, напомнили вчерашнее, но Ричард только сдвинул лопатки. Это не имело значения. – Куда нести?
Санитар взглянул на его руки – и вдруг его глаза ожили:
– Вот сюда заноси, складывай в тамбуре… а хороши у тебя перчатки, солдат. Домашние?
Отличные перчатки из козьей шерсти и тёплые носки прислала из деревни мать, она мастерски вязала. Ричард кивнул.
– Слушай, парень, – окончательно оживился санитар, – сменяемся? На целое кольцо колбасы, вяленой, из Дальних Пущ, а?
– Не могу, – сказал Ричард. – Подарок.
– И бутыль самогона, – шепнул санитар. – Четвертную. От сердца отрываю.
Ричард покачал головой.
– С дружком бы выпил, – сказал санитар. – Я ж слышал. Ты этого дылду искал же? С дырой в бедре? – и перешёл на совсем неслышный шёпот: – Он здоровенный, его Горан с особистами на кости для жрунов пустить хотели, пленных нынче нет, а тут туша подходящая, но ведь можно и договориться. У меня свояк на санитарном поезде, сегодня к пяти пополудни будут.
Ричарда кинуло в жар. Он хотел бы многое сказать, но взял себя в руки и кинул со всем равнодушием, какое смог изобразить:
– Врёшь.
– Да вот те Сердце и Роза! – забожился санитар. – Идём!
Ричард бросил забытые санитаром матрасы и пошёл за ним, надеясь, что санитар не заметит, какое впечатление произвели его слова.
В лазарете было одновременно душно и холодно. Запах карболки, чёрного бальзама для гноящихся ран, крови, пота, человеческой боли стоял стеной, дышали десятки людей – но почему-то это не делало помещение теплее. Раскладных коек хватило счастливцам, менее счастливые лежали на матрасах, брошенных прямо на пол, а совсем уж невезучим достались плащ-палатки – это, видимо, для них привезли матрасы, что лежали сейчас на дворе под снегом.
И небритую осунувшуюся физиономию Вика Ричард узнал издали.
– О! – сказал он радостно. – Ты впрямь ещё жив, жеребец? Счастливчик, домой поедешь.
