В общем, долгой экскурсии не получилось. Вскоре драгоценный мессир дипломат и его свита выглядели так, будто их тыкали носом в нужник: тошно до полной нестерпимости — и уже жаль, что согласились на это дело. Едва держались.
А чего ждать от людей, которые даже на костяшек и мою собаку посматривали с опаской!
Простые газетёры смотрелись лучше всех: этим было интересно. Они делали светокарточки даже самой отъявленной мерзости… я неточно выразилась: они особенно тщательно делали светокарточки отъявленной мерзости, они даже порывались как-то немного поправить какие-то гнусные останки, чтобы лучше смотрелось на снимке. Они были любопытные, им было интересно, — любопытство побеждало и страх, и отвращение — этих мы зауважали, особенно лохматого парня, который носил широченный галстук в ярко-красную полосочку. Мэтр Ликстон, газета «Перелесская сойка». Я спросила, почему сойка — он объяснил, что сойка знает новости лучше всех. Пообещал поделиться светокарточками с коллегами из Прибережья, раз уж такое дело. Профессионалы — народ приятный.
Но аристократам всего этого было многовато. И мы их великодушно пригласили отдохнуть и пообедать.
С нами. И с пленными.
А почему нет, собственно? Да, тут у нас пищу готовили два сильно кулинарно одарённых диверсанта, а помогали им пленные поздоровее. И было бы как-то дико требовать, чтобы они готовили какие-то особенные разносолы для аристократов, тем более что мы с пленными офицерами ели ту же самую кашу с копчёной свининой — и никто не умер.
Хотя до дворцовой кухни этой стряпне и далеко.
Но я честно не понимаю, почему может Ланс, у которого родословная, как у принца крови, и его боевые товарищи, среди которых пятеро баронов, а дипломаты страны, которая устроила весь этот ужас, не могут.
Мы устроили обед под открытым небом, как вчера делали. Референт Вэгса заикнулся, что, быть может, стоило бы пойти в штабной корпус, — наши поржали, Валор очень любезно объяснил, что там никто есть не сможет. И они сидели на мешках с крупой, покрытых шинелями, с мисками на коленях, очень прямо, будто боялись вместе с осанкой потерять и перелесское достоинство.
И у них эта каша явственно в горле застревала. С адским дымком, я понимаю.
И получилось, что разговор у нас шёл с газетёрами, а их эскорт смешался с нашими пленными — вышло непринуждённо до острой боли, потому что как-то уж особенно откровенно.
А резанул дипломатам именно Ланс. Который имел право на все двести процентов — и у которого с рассудком за последние часы стало совсем хорошо.
— Вы что же, мессир Вэгс, — сказал Ланс, уплетая кашу, — считаете, что угощение вам не по чину?
Вэгс, которому мы Ланса уже давно представили, сделал самую дружескую и почтительную мину — с оттенком этакой скорби, о том, что приходится с юношей из ближайшего окружения государыни беседовать в совершенно неподходящем месте:
— Ну что вы, прекраснейший мессир барон…
— Вообще-то могли бы легко избежать, — сказал Ланс. — Вы ж знали, куда ехали, Вэгс. Что люди здесь: раненые, больные, может, умирающие. Которым ваше руководство, ваш король, элита ваша такие замечательные вещи готовили, что я поминутно Бога благодарю за их неудачу. Знали?
Вэгс чуть пожал плечами, улыбнулся беспомощно, мол, что ж, знал, в общих чертах.
— Тут и ваши солдатики есть, так-то, — продолжал Ланс. — И гражданские. Несчастные мужики из Чащобья, что под раздачу попали. Их просто вывозить было некогда, понимаете? А что они перелесской элите — десятком больше, десятком меньше… Ну и решили их под нож пустить, чтоб не болтали, — и крикнул в толпу: — Правильно я говорю, лешак?
— А то ж, мессир, — с готовностью отозвались оттуда.
— Ну вот, — сказал Ланс. — Вы знали. Но бутылки эля раненым не прихватили. Флакончика бальзама обезболивающего. Куска хлеба… вот как так вообще?
Они растерялись. Это как-то уже и выходило за дипломатический протокол напрочь.
— Вы только не подумайте, что это я у вас прошу, — сказал Ланс. Я знать не знала, что у него может быть такой тон. — Наши доставили. И ещё доставят. Я просто удивляюсь, что вы не задумались и что кривитесь от хлеба с дымом. У вас же элита пропахла адом насквозь, удивительно, как это вы ещё не принюхались.
— Рандольф мёртв, — сказал Вэгс, меняясь в лице. Всё-таки нервы сдали. — И его… адские приближённые… мертвы или вскоре умрут. Это никогда не повторится, мессир Ланс.
— А вы уловом-то не хвастайтесь, пока он не в корзине, — хмыкнул Ланс. — Рыбка и сорваться может. Или вы собираетесь всю элиту под корень вырезать, добрый человек?
Как в воду глядел.
А Вэгс со своим референтом и шефом газетёров дружно решили, что ночевать на закрытой базе они не будут. Лучше в лесу, но тут — не будут. Клай меня насмешил до слёз, отозвав в сторонку и сказав тоном столичной портовой торговки рыбой: «Баре брэ-эзгають!» — но всерьёз никто, конечно, не стал их останавливать.
