— В Заболотье в ближайшее время будет очень неуютно, — грустно сказал Валор. — Мне очень жаль пророчить настолько мрачное будущее вашей прекрасной родине, милый граф, но… Ваши болтуны-кавалеристы из Заболотья, Клай, это ещё цветочки сравнительно. Ягодка осталась на базе, это прекраснейший мессир Хельд из дома Вереска, демонолог. Патриот. Практически наш союзник. Когда он вернётся домой, заболотцы будут его на руках носить… а потом вместе станут резать сперва перелесцев из мессиров у власти, потом просто перелесцев, что не успеют сбежать. И под конец, на всякий случай, прирежут прекраснейшего мессира Хельда. Вспомнят, что он из приближённых Хаэлы, что он служил и Перелесью, и аду.
— Звучит тошно, — кивнул Броук. — Слушать тяжко. Но вы правы, Валор. Мы сами прошли по лезвию. Наши люди — даже господа гвардейцы — больше не считают, что служить в жандармерии низко. Наши люди рыщут по всему побережью в поисках артефактов ада. Мы стали похожи на средневековую церковную стражу… огнём и мечом, да… Прекраснейшая государыня знает.
— Знает, дорогой мессир Броук, — ласково сказала Вильма. — Понимает, насколько это всё непросто. Но так боится ада… Дорогие друзья, я так боюсь ада, я так хорошо представляю себе, во что ад может превратить и страну, и людей! Мне порой кажется, что война — это ещё не самое страшное зло, которое ад несёт. Искалеченные души, исковерканные души… сейчас я понимаю, что у нас на побережье это началось задолго до войны — и, видимо, будет вспыхивать то там, то тут ещё долго после заключения мирного договора…
— Вы окончательно решили подписать мирный договор с Перелесьем в лице Норфина, драгоценнейшая государыня? — спросил Раш. — Честно говоря, меня берёт оторопь от того, что нам всем придётся совершенно официально иметь дело с узурпатором и убийцей…
— Большой грех, большой грех они там, в Перелесье, сотворили, — сокрушённо покачал головой Грейд. — И нет на них более небесной защиты, стоят они перед адом нагие, и какие страшные бедствия грядут — тяжело предсказать человеку… Будь этот Норфин здравый человек — спас бы сына Рандольфа и объявил бы его наследником трона… пусть и себя бы регентом. А так… убийца короля — страшный грех, а тут ещё и убийца его семьи, детей…
— Теоретически, — сказал Раш, — ещё, вероятно, можно найти кого-нибудь, кто имеет права на престол. Какого-нибудь племянника, кузена… наверняка кто-то из королевской семьи уцелел. Герцоги Солнечнолесские, скажем… или дом Дубравы…
Виллемина чуть развела руками.
— Дорогой мой мессир Раш, это, несомненно, было бы лучшим, самым лучшим выходом. Мы обсуждали это с благороднейшим мессиром Эглиром, и он согласился со мной. Но при этом отказался даже заикаться на сей счёт в обществе своего правнука. Потому что, зная характер мессира Норфина, не сомневается: сообразив, что кто-то из потенциальных наследников уцелел, мессир Норфин поспешит исправить эту прискорбную ошибку.
— Он совсем чокнутый? — фыркнула я.
— Он властолюбец, — сказала Виллемина, и я услышала стальные нотки в её голосе. — Судьба сделала его диктатором, посадила на престол великой державы. Он не в состоянии отказаться от такого её подарка, даже если подарок припахивает адским дымом. Предположу, он грезит о собственной династии. Очевидно, надеется на благословение Иерарха Святоземельского. Будет прелюбопытно, если это благословение будет получено.
— Премилостивая государыня, — сказал Грейд, держа чашку двумя руками, словно храмовую курильницу, — не соблаговолите ли повелеть мне побеседовать с сим упорствующим? Быть может, я смогу его убедить?
— Конечно, — сказала Виллемина. — Вы можете попробовать, благой отче. Но мне бы хотелось, чтобы вы приняли во внимание: Норфин — хоть и заключает мир с Прибережьем — перелесец. Нашу веру считает еретической. А ваше слово, мудрое и доброе, может натолкнуть его на мысли о репрессиях и убийствах. Друзья мои, — продолжала она печально, — я хотела бы, чтобы вы все, особенно те из вас, кому придётся беседовать с перелесцами по долгу службы, учли: наш милый друг, наш бесценный Ричард Перелесский — не правило, а редкостное и прекрасное исключение из правил. Прочие по-прежнему считают нас рыбоедами, наших аристократов — пропахшими рыбой и морем плебеями, не знающими тонкостей этикета и общения, наших военных — кошмарным сном, наших некромантов — прислужниками ада, наших святых наставников — язычниками, если не богоотступниками. Они вряд ли станут говорить об этом прямо… но уверяю вас, дорогие друзья мои: они об этом думают.
Раш тяжело вздохнул.
— То есть мы с вами, дорогая моя государыня, должны принимать во внимание, что по ту сторону границы у нас по-прежнему враги, что политическое положение у них самое шаткое, что земли под властью ада, что можно ждать чего угодно? Законы Перелесья грохнулись с дребезгом и разлетелись осколками, права больше нет — как им можно доверять? Как заключать с ними договоры? Прошу простить меня — душа у меня болит…
Виллемина положила на руку Раша, сжимающую блокнот, свою — в белой атласной перчатке:
