Вторую половину прошлого столетия объемлет любопытнейшее явление на американской земле, именуемое освоением Дикого Запада. Дикий Запад оказался сильнейшим подспорьем формированию — в современном обличье — американской нации. Соединенные Штаты имелись прежде лишь в восточной части нынешних границ, поближе к Атлантике, а далее простиралось невесть что — широчайший пояс прерий и чащ, пустынь и круч, отделявший окультуренную, плотно заселенную, оседлую страну от Тихого океана. Многие люди, целые слои населения не желали принять торжество делячества, бездушный распорядок власти чистогана. И спасением от кризиса, от столкновения поляризующихся сословий и классов оказался для властителей приатлантического региона этот западный простор, взывавший к действию.
Конечно, сей золотоносный во всех смыслах слова пласт заправилы бизнеса вовсе не мечтали отдать на вольный разбор и предпочли бы перенести сюда порядки в своем вкусе, но молодое государство, заправляемое ими, не настолько еще набрало силы, чтоб взяться за грандиозный бросок на Запад. Ни индустриально-эксплуататорский Север, ни плантаторско-рабовладельческий Юг были не в состоянии своими методами утвердиться на новых просторах. И стали оттеснять, выталкивать туда недовольных, беспокойных...
История движения к западу оттого, может, трудно и поддается обобщительному анализу, что движение было движением одиночек при всей своей молодости.
Процесс устроения жизни на лад, согласный со сложившимся положением сил, характеров, нужд, оказался прихотлив и беспокоен. И был он остро связан с внутренней культурой поселенцев. Состав переселенцев, искателей новой судьбы и нового пристанища, оказался на Диком Западе пестр этнически, никакая традиция не могла возобладать в своих гуманистических началах, изживание индейцев, безустанное и безнравственное, тому доказательство; просто ли достичь людского согласия в обстановке разнуздания страстей... Чаяния цивилизованной взаимонезависимости были утопией.
Дальше — хуже. Методично шло переименование территорий в штаты, а это не формальность, но свидетельство: государство прибирает освоенное к рукам, отодвигая инициаторов в сторону; и там, где занялись хозяйством ранчеры да ковбои, свою лапу накладывали скотопромышленные тресты; где пролегали тропы, стали протягиваться железные дороги, деятельно импортируя «восточную» систему ценностей и привилегий; где бродили и рылись старатели, располагались по всем правилам эксплуатации недр и людей горнопромышленные компании; где стояли лавчонки, явилась солидная фирменная торговля; где шагом и рысью двигались первопроходцы, осели и насели банки нездешних финансистов.
Рубеж нашего столетия отмечен тем, что Соединенные Штаты повели одну за другой колониальные войны, и эта экспансивность государства, не говоря о других мотивах, знаменовала собою завершенность эпопеи Запада, капитализацию пространного края. Пора индивидуальных подвижничеств миновала, ее герои вымостили дорогу хозяевам иного пошиба. Работящих людей, берегущих собственную независимость, подавляли все решительней — не тот был дух, что нужен заправилам. Обобщая, можно сказать: единство страны достигалось редукцией лучших порождений героической эпопеи. Тут история ставит жирную траурную точку.
Но с историей никак не соглашается литература. В той самой эпопее, изъявления коей разбросаны единично, разорванно, самобытно по широкой земле, открываются образы, полные жизнедеятельных сил, инициативной отваги, добрых чувств — того, чем все беднее с годами оказывается американская действительность.
Эдвард Эбби выпустил свой роман «Костер на горе» в 1962 году и неоднократно переиздавал его в последнее десятилетие. Литература не успокаивалась, искала новые детали в западной тематике, старалась глядеть на вещи шире; «вестерн» в переводе и значит «западный», а на практике вылился в художнические рассуждения об ушедшей эпохе и гибнущих ее идеалах.
Тосковали по западной воле все, да по-разному. В буржуазной стране — буржуазная идеология. Потому в героях наладились ходить не столько индивидуальности, сколько индивидуалисты. А те, кому выпала созидательная доля в истории того освоения, оказались потеснены. Арифметически. На деле же, на суде серьезного искусства, соотношение значимости было иным. Однако все это стало явственным не сразу, а в итоге трудов череды литературных поколений.
