— Лентяй? — откликнулся Лу.— Так, Билли, его нам нынче разыскивать предстоит. Уже неделю как пропал.
Из сарая вышел дедушка с седлом на плече.
— Бери-ка Голубчика, Билли. Он теперь тебе в самый раз.
Я снова подался вперед с мешком зерна на вытянутой руке, и лошади на сей раз гурьбой пошли мне навстречу, теснили меня к забору, тянули морды к мешку. Я предложил корм Голубчику, большому, серому. Закинул повод ему на шею и повел его из толпы к загородке кораля. Пока конь завтракал, я, воспользовавшись забором, приладил седло на широкой спине Голубчика.
Страх мой улетучился. Мощный стан, сильные челюсти, перемалывающие ячмень и отруби, понятливое равнодушие коня к моему занятию наполнили меня доверием и симпатией. Я был до глупости горд, что такое огромное могучее животное слушается меня — по крайней мере, за взятку. Затянул подпругу сколько хватило сил и взобрался в седло, чтоб проверить стремена. Оказалось, низковаты; надо было слезть и поправить. К этому времени Лу и старик, делая вид, что не следят за моими усилиями, оседлали своих коней, взнуздали, накормили, приготовили в путь.
И Голубчик почти доел. Я хотел было отнять у него мешок, чтобы вставить удила. Он мотнул головой, сбил меня с ног. Я поднялся, почтительно дождался, пока он убедится, что в мешке пусто, потом взнуздал его успешно и сел в седло.
Отсюда все смотрелось иначе — лучше. Первобытная радость расцвела в моем сердце, пока я правил лошадь от загородки до ворот. Тронешь пятками — и шагает вперед, чуть потянешь повод — и конь останавливается. Я склонился, погладил его мощную шею: «Добрый мой старикан Голубчик». Чувствовал я себя ростом в полторы сажени, повелителем коней и людей. Птичьи голоса в пустыне подпевали моему душевному восторгу.
Лу и дедушка были рядом, Лу на вороном, дедушка на своем крупном гнедом жеребце по кличке Крепыш.
— Готов, Билли? — спросил дед.
— Да-да!
— Привяжи-ка к седлу, — он протянул мне пончо, потом поглядел на восток, и рассвет отразился у него в глазах. — Поехали.
Лу открыл ворота кораля, спешившись и вновь прыгнув в седло с привычной рассчитанной легкостью. Выехали, оставляя ворота открытыми, прочие лошади последовали за нами. Когда мы короткой рысью стали проезжать орошаемое поле у речного русла, они остановились н смотрели вслед, подняв головы в степенном любопытстве. Я посочувствовал им, остающимся. В этот час я пожалел бы кого угодно на земле, будь то человек или животное, кто не едет с нами.
Западные ворота открывал дед. Он слез с коня и подождал, пока мы проскачем, затем запер их и догнал нас у ив и тамарисков, тянувшихся вдоль речки. Эль-рио-Саладо. Соленая река. По плотному песку и по гальке, белой от соли, мы приблизились к узкому ручейку проточной воды, задержались тут, позволяя лошадям попить напоследок, перед тем как направиться в пустыню и выжженные горы над нею.
— Лисица, — сказал Лу.
Я стал смотреть по сторонам, стараясь увидеть лису.
— Вниз гляди, — он указал на место рядом с водой.
Старательно вглядевшись, я различил мелкие отпечатки лап, вроде собачьих; они вели к ручью.
— То-то приятно, раз они тут еще водятся, — заметил дедушка.— Выходит, не всех пока поотравили.
Лошади вскинули головы. Мы тронулись, с плеском пересекли обмелевший поток, взобрались на противоположный берег там, где он был истоптан стадами коров, дальше перед нами открылся простор: пятимильная полоса песка, камней и кактусов, дальше холмы с точками можжевельников и сосенок тянутся до гор, к лысой верхушке Ворьей горы.
Средь камней и барханов прятались под кустами пучки порыжелой травы. Скот, бродивший тут, не мог полагаться на этот скудный источник пропитания и объедал ветки жесткого кустарника. В трудный, отчаянный год скотина кормилась даже кактусами, порою приходилось помогать ей, выжигая колючки на них паяльной лампой. Если и этого недоставало, покупали корм. Если ранчер прогорал на этом, то продавал часть своего скота, ждал погоды. Если дождей очень долго не случалось, продавал ранчо или оно отходило банкирам. Чем ранчо меньше, чем риску больше, и Воглин, мой дед, оставался одним из немногих независимых ранчеров, выживших под прессом засух и кризисов. Он и прогорал редко, а сгорать не сгорал.
По пути встретилась гигантская юкка, она буйно цвела, чудо-лилия с розеткой листьев, больших, прямых, острых, словно штыки, со стрелкой в двенадцать футов высоты, которую венчала метелка дородных белых восковых цветов. Там и сям по окрестной пустыне виднелись поодиночке такие вот цветущие пугала.
— Глянь-ка на них, — сказал дед. — Как-то, знаешь, наведался тут один из управления землеустройства. Увидал эти юкки, спрашивает, кой мне от них прок.
— Что же ты ему отвечал? — спросил Лу, подмигивая мне.
