Спилось Авачану все то же самое место у Трех девочек, сухое темное чрево каменной пещеры, теплый мех, пахнущий всеми запахами родной тайги, снилось ему, что он — крохотный медвежонок — тычется в этот мех, выискивая тугой сосок материнской груди.
«Опять медведем стал, — думал во сне Авачан. — Когда же это я народиться успел, что-то не припомню, — и улыбался этой мысли. — Разве можно упомнить свое рождение?»
К утру Степа выбился из сил и сел отдохнуть. Илюшка уже шел сам, даже чуть перегоняя сбившего ноги отца. Он ничего не спрашивал и, только когда сели, сказал:
— А деда мне нож причепил. Он что, в медведя ушел?
И Степа не ответил сыну. «Когда это сумел Авачан повесить внуку нож? Наверное, когда сажал на спину. Значит, собрался старик. Не верит, что вернется».
Степа и сам мало верил, что сумеет уйти от огня Авачан. На себя он еще надеялся, но на старика…
С солнцем поднялся ветер, и тайга мигом наполнилась теперь уже густым и едким дымом.
— Не спи, папка, — сказал Илюшка, и Степан, пересилив слабость, поднялся.
— Идем.
И они медленно пошли по тропе. Впереди Космос, часто и тревожно оглядывающийся, Илюшка и за ними — Степа. На лысой сопке, куда они поднялись, дышалось легко, дыма тут не было. Как только вышли на свежий воздух, Илюшку стошнило, мальчишка, бледный, лег на землю и как-то по-животному — так могут глядеть только народившиеся оленята — посмотрел на отца. Он не жаловался, не плакал, он просто лежал на земле, обессиленный, крохотный олененок, и глядел на Степу виновато и преданно.
Отсюда, с лесины, взобравшись на дерево, Степа впервые оглядел окрестность. То, что он увидел, даже его, привыкшего с детства ничему не удивляться в тайге, бросило в дрожь. Где-то еще далеко, там, где остался Авачан с оленями, густо валил дым, подкрашенный кровавыми замывами огня, но этот вал дыма и пламени не был вытянут в какую-то определенно очерченную границу. Огонь далеко опередил этот вал, ручьями и реками втекал в тайгу и закольцовывал ее новыми очагами пожара. Две такие реки текли к подножию той сопки, на которой находился сейчас Степа. Еще час-полтора, и они сомкнутся, отрезав путь к реке. Чуть поодаль от сопки Степа увидел еще одну голую вершину, покрытую мелким багульником и брусничником. Она была просторной, закольцованной не таким высоким лесом, как эта. Степа решил идти туда, уже твердо зная, что к реке им не выйти.
Только к следующей ночи добрался туда Степа, петляя тайгою, обходя то и дело пересекающий его путь огонь.
Когда он поднялся к этому просторному и чистому месту, силы оставили его, но он все-таки, прижимая к груди своего ребенка, кое-как на коленях, на четвереньках, ползком на боку достиг центра свободного от леса пространства и только там затих, стараясь быстрее отдышаться и прийти в себя.
Ночью, когда вокруг себя Степа выполол брусничник и багульник на добрый десяток метров, неожиданно из леса вырвались олени и, чуть было не стоптав лежащего в забытьи Илюшку, закружились очумело по поляне.
Степа кричал, ожидая выхода из тайги старика. Но Авачан не появлялся. Не вышел и его пес Тураки. Кругом уже бушевал огонь, выплескиваясь на опушки. Стена повязал и уложил оленей вокруг места, где лежал Илюшка, потом лег и сам, прижавшись всем телом к земле и слушая, как гудит она и будто бы даже сотрясается от дикой скачки огня. Так лежал он, не двигаясь, в каком-то забытьи, ощущая, что огонь снова замедлил свой бег. Потом поднялся и начал полоть багульник и траву, окапывая топором землю. Он знал, что к утру к поляне придет низовой пожар и верховка опять наберет силы.
Авачан проснулся от тихого повизгивания Тураки. Пес лизал хозяину руки и тыкался мордой в ладони. Подняв выпавшую трубку, Авачан неторопливо набил ее табаком, раскурил и только после этого распрямил согнутую в колесо спину. Онемевшая поясница ныла, и старик, задабривая боль, немного поворчал на себя, плавно покачиваясь из стороны в сторону.
Он собрал пасшихся рядом оленей, вывел аргиш на тропу и погнал его, покрикивая и свистя. Тут, на хребтике, по которому шел Авачан, дыма было мало, и старик даже подумал, что пожар ушел в сторону.
Но в распадке, куда спустился Авачан, дыму было внепроглядь, и олени попытались лечь. Старик закричал на них и так уськнул Тураки, что животные поняли — привала нет, надо идти вперед. Когда поднялись на хребтик, произошло то, чего уже давно ожидал Авачан. Он услышал пожар. Огонь, гудя и подвывая, шел где-то внизу.
— Ату-ату! — закричал Авачан и погнал оленей, стараясь уйти от этого шума. — Гони их, гони, Тураки! — И пес, поняв хозяина, набросился на оленей, поднимая их в галоп.
Старик бежал по тропе, стараясь как можно дольше сдержать ровнее дыхание. Дым валил следом, и мчался, все нагоняя его, истошный рев огня. От этого рева олени уже без понукания уносили себя, все дальше и дальше оставляя позади Авачана. А за ними, довольно взлаивая, мчался Тураки.
