Встречный вал огня не сразу поднялся от земли, но, когда поднялся, люди все — кто был тут у Юктукона — замерли от какого-то первобытного страха, разом охватившего всех. Поднявшись на дыбы, нет, не красный и даже не рыжий, а какой-то бесцветный, бестелесный, но в то же время одушевленный зверь, воя, свистя и ломая все вокруг, пошел по тайге. Шел он против ветра, борясь с ним, порою откидываясь навзничь, и тогда горячие волны обдавали людей, и оторвавшиеся лоскуты пламени сами по себе летели на них, падали на просеку, за нее, многие гасли, а многие, вдруг разом скрутившись в огненный шар, взрывались, расползаясь по земле пока еще небольшой, но текучей лужицей. Люди бросались к этим лужицам, забрасывали их землей, вбивали в землю, лили на них воду — и так на протяжении всех пятнадцати километров.
Тот первобытный страх, который на какое-то мгновение охватил всех, оставил людей, придав им, измученным, шатающимся от усталости, силы.
Обвязав лица и руки, трактористы вели машины вдоль бушующего огненного фронта. Бензобаки закрыты мокрой хвоей, запеленаты женскими кофточками, стеганками, пиджаками, донельзя накалились ручки управления, металл вдруг обрел дыхание, исходит, курится едва заметным парком.
Ручьев надел поданную кем-то телогрейку, шапку, шел, прикрывая лицо от нестерпимого жара, к тракторам и, поравнявшись с ведущим, зашагал рядом, подняв лицо к трактористу и что-то крича ему.
Двести, сто, пятьдесят метров остается до конца последней борозды. Сухим огнем занимаются чуть согнутые спины трактористов, на Ручьеве тлеет телогрейка. «Только бы не взорвались бензобаки, только бы дойти…»
Двадцать пять метров, десять, пять…
Тракторы облегченно загудели, вырвав из целины лемеха плугов, покатились по вспаханному полю, все дальше и дальше, прочь от огня…
— Иван Иванович, сбрось-ка стеганку… Горишь…
Кто-то стянул с него телогрейку, бросил оземь шапку, принялся их топтать. Только сейчас почувствовал Ручьев нестерпимый жар.
— Фу-ты, черт!
Жадно выпил поднесенную кружку с водой. Настоявшаяся в жаре вода показалась ему родниково-холодной, так что зубы заломило.
— Ну, теперь, товарищи, окарауливать. Ни огонька за полосу. Иначе сгорим.
Сказал это негромко, рядом стоящим. Но вдоль по просеке уже понеслось, пошелестело из уст в уста:
— Караулить не смыкая глаз! Ни огонька за полосу! Иначе сгорим! Ручьев так сказал!
Земля затряслась под ногами. Словно рев десятков разом запущенных реактивных турбин потряс землю. Взмыл к небу громадный столб пламени. С корнем вырвало и, закружив юлой, бросило высоко к черным облакам пылающую факелом сосну. Раскололся старый голец, камни брызнули в стороны, раня и легко расщепляя вспухшие черные стволы деревьев. Сшиблись два огня, два огненных вала, два зверя.
На миг в этом кромешном реве, в этом урагане словно бы родилось второе солнце, лишив всего вокруг красок. Только белая пустота, белое зияющее жерло огня. Пустота в мире. Все сгорело в этом белом жерле. А потом — мрак!
Вениамина Красноштанова привезли с Чоки. Вертолет снял его с небольшого каменного островка посреди реки. Вениамин просидел там четверо суток.
Тогда, в тот первый день, посланный на окарауливаннв левого берега Чоки Ручьевым, Вениамин так заторопился, что одним дыхом отмерил тропою километров восемь, далеко оставив позади себя и пожар, и зимовье, и Лену, которая сразу же отстала от него.
Страх, охвативший Вениамина, застил все. Он думал сейчас только о том, как бы быстрее добежать до Буньского, схватить лодку и махнуть через Авлакан. Туда-то уж наверняка не придет пожар. Но после первого ослепившего его страха, заставившего мчаться вперед по тропе, пришел другой страх, более глубокий и осознанный. Вениамин вдруг ощутил, что задыхается. Вокруг медленно расползался и шел меж деревьев дым. И тогда он вдруг ясно представил себе, как догоняет его огонь и как гибнет он в этом огне. Вениамин резко свернул с тропы и побежал вниз по склону береговой сопки, стараясь быстрее добраться до зеленых приречных зарослей. Потом, с трудом пробираясь по ним, он пришел в ужас от того, что наделал.
Заросли только издали казались вполне надежной защитой от огня; в их зеленых ветвях, под их густым покровом, столько было набито сухой травы, мелких ломких ветвей и сухих, как порох, будылин, что только попади сюда малая искра — и поречные заросли займутся бешеным огнем.
Вениамин вдруг ясно представил, как загорелась вся эта нанесенная рекою и высушенная до пороховой взрывчатости стлань, и даже закричал, в ужасе шарахнувшись от будто бы полыхнувшего пламени. Как попал на остров, не помнил, но пришел в себя довольно скоро.
