Определив, что остров этот находится не так уж далеко от зимовья и что он, пожалуй, сумеет берегом добежать туда, прихватить с собой кое-что из вещичек и еду, а заодно и Лену (он только сейчас вспомнил о ней), Вениамин пустился на это, как ему казалось, рискованное «предприятие». Однако в зимовье Лены не оказалось, не было ее и вокруг, он даже покричал для верности. И походил по берегу туда-сюда, благо тут не было дыма и не виделось уже и огня на сгоревшей сопке, откуда и начался пожар. Там чернела выжженная до камня земля, вились змейками дымки и острыми пиками возвышались сгоревшие и лишенные крон деревья. Лена, вероятно, была в лагере геодезистов, потому что маленькая берестяная лодчонка причалена к противоположному берегу.
Вениамин, погрузив кое-какой скарб, отплыл на лодке к каменному островку, решив, что Лена уже не придет к зимовью, а ему лучше сейчас для верности отсидеться на острове. Через минуту он понял, что принял правильное решение. На том берегу реки вдруг что-то затрещало и зашелестело, кто-то пробирался сквозь набережные заросли, стараясь скрыть свое движение. Вениамин, вздрогнув, обернулся. Тот, кто шастал по зарослям, не мог быть человеком. Он наверняка услышал бы, как звал Вениамин Лену, и обязательно откликнулся бы.
Продравшись через кустарник, к воде вышла молодая лосиха, она медленно опустилась в воду там, где была причалена берестянка, и поплыла, пересекая реку, прямо на Вениамина. Зверь будто бы и не видел человека. Гукая и сопя, лосиха вышла рядом, вода шумно скатывалась с нее, высоко поднялись и опустились в тяжелом вздохе бока. Она, повернув к человеку голову, вдруг шумно с присвистом втянула воздух, фыркнула и, ударив копытом так, что брызги обдали Вениамина, сорвалась с места и в мгновение скрылась в тайге.
Вениамин все это время стоял, полусогнувшись, в лодке, держа наперевес тяжелый шест. Что удержало его, чтобы не метнуть шест в лосиху, он сам не мог понять. Только и подумал, провожая взглядом зверя: «Что ж это я? Шест-то острый, тяжелый, так бы и пропороло насквозь…»
За спиною зашелестело, и Вениамин снова обернулся. Туда, где совсем недавно лосиха мягко опускалась в воду, по ее следу, к самой берестянке вдруг выбежал огонь. Он ткнулся острой верткой мордочкой в сырой песок, зашипел недовольно, как лисенок, забежавший в лужу, затряс лапками и вдруг поднялся на задние толстые лапищи, сунув морду в сухую стлань.
Вениамин отчетливо увидел мягкое пушистое брюхо огня, напухшие, вот-вот готовые брызнуть струйками, воспаленные соски и острые, полыхающие нездешним жаром глаза. Он готов был поклясться в том, что на противоположном берегу не просто разгорался, не просто вышел к реке пожар, нет, там стояло на задних лапах, покачиваясь и хищно цепляясь за ветки передними лапами, живое существо с белым оскалом пасти. Существо это снова фыркнуло, упав мордой в воду, изогнув спину, сделало отчаянный прыжок и, взвыв, пошло ломить по зарослям…
«В берестянку прыгнет… Надо бы отогнать», — подумал Вениамин, но в следующее мгновение отчаянно оттолкнулся шестом раз, другой, третий. И лодка помчалась вниз по течению, только лишь бы подальше от этого места, от этого страшного существа. А оно, это существо, все-таки угнездилось в берестянке. Шипя и отплевываясь, завозилось в лодке и вдруг отчалило и поплыло к берегу, только что оставленному Красноштановым.
По свежему следу лося Лена вышла к реке. Огонь тут погас, слизнув только сушину, нанесенную полыми водами. Там, где лосиха вошла в реку, были ясно видны две бороздки, зверь сплужил задними ногами, опускаясь в воду.
Лена посмотрела за реку. Зимовье их стояло с распахнутой дверью, и там внутри, высвеченный окошком, поблескивал оброненный на пол котелок. Она подумала о том, что только утром вычистила его илом и песком до такого вот блеска.
Лодки-погонки у причала не было, и Лена поняла, что Вениамин отплыл на ней, вероятно, окарауливать берег. Она поискала глазами берестянку на своем берегу и не обнаружила ее.
«Зачем же это Вениамину потребовались обе лодки?» — подумала Лена и вдруг увидела берестянку. А увидев, обомлела и по скользкому лосиному следу как была в одежде кинулась в реку.
Там, на противоположном берегу, приткнувшись к сухим осокам и ракитникам, каким-то бледным, совсем же жарким пламенем горела берестянка. Огонь скручивал и рвал бересту, и Лене казалось, что в лодке кто-то шевелится, пытаясь подняться.
Выбиваясь из сил, по пояс проваливаясь в илистую жижу, металась вдоль берега Лена, стараясь сбить занявшееся пламя. А когда наконец сбила его и, шатаясь от усталости, мокрая, в изодранном платье пришла к зимовью, войдя в него, вдруг поняла, о чем где-то затаенно подозревала: «Вениамин бежал от огня, бросил все, бросил ее, людей, зимовье, лодку-берестянку в занимающемся огнем марнике, бежал…»
