А потом Копырев лежал один в своей комнате, Фаина ушла к детям, они гостили у деда с бабкой, а дочь Валентина как вышла тогда на цыпочках, так и не возвращалась, лежал и думал о себе, о детях, о Фаине. И чем дольше лежал он в задумчивости, тем неуютнее и холоднее становилось на душе.
«Зачем я? Зачем все это? Почему?» — спрашивал себя Копырев и не находил ответа.
И вот тогда вдруг пришло к нему давнее. Пришло неожиданно, огорошив. И он, ощутив в своем сердце тоску и еще что-то необъяснимое, вдруг ясно увидел перед собой сначала девичье лицо, а потом и всю девушку, издалека машущую ему вязаной варежкой.
— Господи, что же это?
А девочка в шапке-ушанке, отороченной заячьим мехом, в меховых сапожках, убранных бисером, в нагольной боярке, тоже отороченной по воротнику, полам и подолу мехом, смеялась звонко-звонко, и смех ее был так явствен, что Копырев поднялся с постели, стараясь не шуметь, прошел к двери, проверить, плотно ли она закрыта. Дверь была заперта. За ситцевой занавеской, отгораживающей передний угол, спала на диване Валентина. Копырев не слышал, как она вернулась.
Он вышел на кухню. Осторожно открыл кран, чтобы не побеспокоить соседей, и, нацедив тоненькой струйкой воды в кружку, выпил ее, слушая, как учащенно, словно в гору бежал, бьется сердце. Не зажигая света, он подсидел на кухне, наверное, никак не меньше часа, продрог, был он в одной майке, и тихонечко вернулся в комнату.
На душе теперь было спокойно, и сердце больше не билось так. Но стоило Копыреву лечь в пастель, как та девочка в ушанке и боярке снова предстала перед ним, но теперь она не улыбалась, а глядела так же, как тогда, в тот вечер…
…В тот вечер высоко-высоко стояли в небе звезды. Они были далекими и в то же время такими близкими, что казалось, можно было достать их рукой; если убежать за реку, подняться на крутояр, протянуть ладони — и звезда ляжет в них, как полевая ромашка. Так говорила та девочка, и он слушал ее и не понимал, почему все, что бы она ни говорила, кажется ему таким умным, таким интересным. Может быть, это оттого, что только-только кончила медицинское училище, — ведь она три года была студенткой, а он, что он? — рабочий парень, фрезеровщик, попавший сюда, в таежный край, на лесоповал только для того, чтобы заработать денег. Смешно сказать — заработать денег на женитьбу.
Как-то так получилось, что в тот вечер под этими звездами, которые могут лечь в ладони, Копырев вдруг сказал той девочке:
— А знаешь, я ведь тут только потому, чтобы денег побольше заработать.
— Зачем? — Она удивленно поглядела на него, и Копырев впервые подумал тогда, что она очень красивая. Очень.
— Ты смеяться будешь.
— Нет, не буду.
— Мне деньги нужны на женитьбу, — выпалил он, ожидая, что она рассмеется.
И вот тогда она и поглядела на него так, как увиделась сейчас, через столько лет. Удивление, какая-то затаенная надежда, даже радость и в то же время настороженность были в ее взгляде.
И Копырев, не понимая, что делает, вдруг рассказал ей, что у него есть невеста — Фаина, что он любит ее, но Фаина не так уж много зарабатывает (правда, и не мало), но не настолько много, чтобы содержать семью. И вот он приехал сюда на лесоповал, чтобы заработать денег на женитьбу.
— Так решили мы с Фаиной, — сказал Копырев и вдруг испугался. Он испугался, что собеседница, эта постоянная его спутница во всех долгих вечерах, вдруг обидится, повернется круто, как это умеют делать девчонки, и уйдет. А ему не хотелось, чтобы она уходила. Не хотелось…
Она не ушла, может быть, потому, что, как и Копырев, была пока еще одинока в этом таежном селе (она прилетела сюда всего за неделю до приезда Копырева), может быть, потому, что уже привыкла к этому застенчивому, даже робкому, но доброму парню, а может быть, ей просто захотелось послушать о большой любви и чуть-чуть погреться у этого чужого огня, ведь в восемнадцать лет так тянет к хорошей любви.
И они по-прежнему бродили вечерами по селу, ходили в клуб или, когда Копырев особенно сильно уставал, сидели в ее беленькой горенке в маленьком бревенчатом доме и играли с вдовой-хозяйкой в «дурачка».
Но чаще всего они бродили селом, уходили санным следом в тайгу, за реку и говорили, говорили о жизни, о любви, о дружбе, о Фаине… Им никогда не было одиноко вдвоем.
