Уже весной, когда набухли снега, когда малиново запылал березняк и рудово заалели таволги по берегам Юктукона — малого ручейка, куда вела санная дорога из села, когда наконец хлынули вешние воды в овражки и распадки, в низины, в широкое ложе Большой реки, когда они вдвоем стояли под соснами на крутояре над великим половодьем, а солнце, согревая землю, смеялось в отчаянно-синем небе, тогда вдруг Копырев понял, что все эти долгие зимние вечера и дни, думая и говоря о Фаине, говоря о своем чувстве, он все это время изо дня в день признавался в любви этой вот девочке с карими — цвета кедровой смолки — глазами, ей одной, такой чистой, такой верной и славной, такой, с которой всегда хочется и самому быть чище и добрее. И, поняв это, Копырев вдруг оробел так, что вроде бы и ноги готовы были подломиться и сердце тревожно сжалось…
Мимо них спешила к Большой реке полая вода, неистово светило, смеялось солнце, и клесты ли, синицы щелкали в сосновых кронах, и неутомимый поползень стучал на всю округу клювом, и весна широко и свободно окружала их — двух людей, полных первого юного счастья.
Копырев неловко обнял ее за плечи, бережно притянул к себе, стараясь ничем не обидеть, не пойти против ее воли, увидел ее глаза, брови, крохотную оспинку над губой, и золотистый пушок, и губы теплые, и румянец, что заливал щеки, увидел все ее дорогое лицо… Это лицо приблизилось к его лицу, глаза их встретились… и в этот момент Копырев ощутил на своих руках ее руки. Они вроде бы, или это только показалось ему, противились его рукам… Он вздрогнул… Закрыл глаза, пораженный то ли великой перед ней робостью, то ли стыдом…
— Не надо… — прошептала она. — Так хорошо, Ваня… Не надо.
Руки ее лежали на его руках. Они просто лежали, а потом чуть-чуть дрогнули. И Копырев понял это как требование убрать свои руки…
«Что же это такое? Что? Через столько лет!» — думал Копырев, лежа без сна в постели и прислушиваясь к тому, как снова учащенно и тоскливо мечется его сердце.
С того вечера, с той ночи та далекая девочка стала часто приходить в его раздумья…
— Ты чо не спишь, парень? — старик Авачан подсел к Копыреву. — Чо, не намаялся?
— Намаялся, деда. Не спится вот.
— Ага. И мне не спится. Старый. Был молодой — жил. Старый все думает, думает.
— Кто думает, деда?
— Башка мои думает, — улыбнулся Авачан, и Копырев вдруг почувствовал, что старик может помочь ему снять тот груз, который не под силу нести в сердце.
— О чем думаешь, деда?
— О! О многом думаю. Много знает Авачан, много видел. Тайга знает — это много! Ох, шибко этого много — тайга.
— А видел-то чего?
— Тоже тайга. О, много, много видел. Я все понял, паря. Все, все. Никто так не знает, как я знаю. Ни один башка не надумал. Я, однако, надумал.
Копырев вздохнул: нет, не поможет ему старый эвенк. Спросил безразлично:
— И что же ты надумал, деда?
Авачан подвинулся ближе, к самому лицу Копырева, и, поблескивая темной глубиной маленьких глаз, сказал, почти прошептал:
— Смерти-то нет! Не помирает никто.
Копырев сначала удивился, а потом вдруг напугался словам Авачана.
А тот, отодвинувшись, сел, поджав под себя ноги, и глядел не мигая на воду, в которой отразилось солнце. Словно бы дремал, не обращая внимания на Копырева.
— Как же это так, дедушка… — прошептал Копырев, не в силах побороть охватившего волнения.
— Я, парень, медведем был, медведем опять стану. А потом деревом — большим-большим кедром. Далеко видеть буду, ничего не забуду, когда человеком буду, — чуть покачиваясь, начал не спеша Авачан.
Подошел и сел рядом Степа, он тоже не спал, возился у воды с Илюшкой и теперь настороженно, как зверь, следил за сыном. Илюшка хлюпался в реке на отмели.
— Как это так, я не понимаю, — сказал Копырев.
— Нет смерти! Никто не помирает…
— Умный старик. Шибко умный. Как Ганалчи! Ух какой умный! — сказал Степа, раскурил трубочку и протянул ее старику.
Авачан затянулся дымом, повозился на месте, садясь поудобнее, и все глядел и глядел навстречу солнцу, под раскаленный его диск.
Ни один комар не вылетал на солнцепек, и было непривычно тихо без комариной нуды, и только поблекшая трава, выбрасывая метелки соцветии, потрескивала раскрывающимися коробочками семян, да, не нарушая этой вот тишины, без умолку точили косы кузнечики.
— Я и кузнечиком был, — вдруг сказал Авачан. — Помню солнышко, помню и травы, вот как кедры большие.
Молодой был я. В тайга жил, ничего не думал. Спал, однако, сон пришел. Вижу большой, большой сопка над рекою. Камни — такой лестница к воде положены. И крутом красно, хорошо. Сосны красные. И на макушка сопки войдешь — все кругом видать. И тайга видать — зеленый, зеленый, три белые девочки над тайгою видать — останцы, камни, красивые, паря. В народе их девочки зовут. А еще глянешь — три озера чистых, голубых, — лебеди гнездуют на них. Хорошо. Воздух синий-синий. И везде ходит вокруг тропа. А по тропе, однако, я иду. Только я не Авачан, не человек — медведь я. Хожу, смотрю — все слышу, все! И тайга молодая, и девочки каменные белые-белые, а сосны одну песню поют. Вот такую.
