– Не буду тебя обнимать на прощание. Ты больше не достоин моих объятий.
Самсон едва заметно кивает.
– Я и раньше не был их достоин.
Он отворачивается, и я с ужасом сознаю, что никогда его не увижу. Если у Самсона такой взгляд, значит, он все решил и не отступится от своего решения: мы больше не увидимся. Это конец.
Он идет прочь, и я вскакиваю на ноги.
– Самсон, подожди!
Он оборачивается и только-только успевает меня поймать: я падаю в его объятия, а потом обвиваю его руками и утыкаюсь лицом ему в шею. Когда он крепко меня сжимает, я начинаю плакать.
Внутри бушует столько разных чувств! Я уже скучаю по нему – и в то же время злюсь, как никогда. Я понимала, что прощание неизбежно, однако и подумать не могла, что прощаться придется в таких обстоятельствах. Чувствую себя совершенно беспомощной. Я хотела, чтобы мы расстались по обоюдному согласию, чтобы это был и мой выбор; увы, Самсон не оставил мне выбора.
Он целует меня в висок.
– Ты заслужила стипендию, Бейя. Езжай в Пенсильванию. И будь счастлива. Прошу тебя.
На последних словах его голос срывается. Он отпускает меня и уходит к стоящему у двери надзирателю. В тот же миг на меня наваливается страшная тяжесть – я будто теряю опору и больше не в силах стоять на ногах.
Самсона выводят из зала; он не оборачивается – не хочет смотреть на выжженную пустыню.
Всю дорогу до отцовской машины я непрерывно рыдаю. С грохотом захлопываю дверцу – мне больно и обидно. Сердце разбито вдребезги. Я даже не могу толком осознать, что сейчас произошло, такой это стало неожиданностью. Я думала, мы будем действовать сообща, как команда, а Самсон просто взял и послал меня куда подальше. То есть обошелся со мной так, как обходились все остальные.
– Что случилось?
Я мотаю головой.
– Просто поехали.
Отец стискивает руль так, что у него белеют костяшки. Сдает назад.
– Надо было выбить из этого гада всю дурь, пока была такая возможность!
Я даже не пытаюсь втолковать отцу, что в тот вечер ему не нужно было защищать меня от Самсона, наоборот, Самсон мне помогал. Сейчас бесполезно что-то объяснять. Я просто говорю как есть:
– Он хороший человек, папа.
Отец вновь останавливает машину и обращает на меня непоколебимый взгляд.
– Пусть я не бог весть какой отец, но я просто не мог воспитать дочь, которая будет выгораживать лжеца и негодяя. Самсону на тебя плевать. Он думает только о себе!
Серьезно? Он в самом деле считает, что
Я кладу руку на ручку дверцы, сверля отца гневным взглядом.
– Ты дочь не воспитывал. Если кто тут и лжец, это
Я вылетаю на улицу. О том, чтобы ехать с отцом в одной машине до самого Боливара, не может быть и речи.
– Садись, Бейя!
– Нет. Я позвоню Саре и попрошу меня забрать.
Опускаюсь на бордюр. Отец выходит и смотрит, как я достаю телефон, пинает гравий и опять показывает рукой на машину:
– Садись, Бейя, поехали домой.
Набрав номер Сары, я вытираю слезы.
– В твою машину я не сяду. Можешь уезжать.
Отец не уезжает. Сара соглашается меня забрать, но он терпеливо сидит в машине до самого ее приезда.
Следующая неделя проходит в муках: от Самсона ни слуху ни духу. Вообще никаких вестей. Я дважды пыталась его навестить, но он больше не желает меня видеть.
Способов выйти с ним на связь просто нет. Остается лишь жить воспоминаниями о наших встречах. Вот только и они со временем начнут меркнуть, если я хотя бы не услышу его голос.
Неужели он действительно думает, что я его забуду? Уеду в колледж – будто ничего не было, будто Самсон не превратил меня в совершенно другого человека?
С домашними я больше о нем не говорю. Не хочу даже упоминать его имя: это всякий раз приводит к новым спорам. Я почти не выхожу из своей комнаты: целыми днями смотрю бессмысленные телешоу и навещаю Марджори. Она – единственная, кто встал на мою сторону.
Всю неделю я по очереди ношу футболки Самсона. От них больше не пахнет Самсоном; теперь от них пахнет мной, поэтому за просмотром британского кулинарного шоу о выпечке я кладу себе под бок его рюкзак.
Не знаю, что делать с его вещами. Думаю, на туалетные принадлежности ему плевать, и ничего ценного там нет – только пакет со стихами Рейка. Отдавать их Марджори я не спешу, потому что это последняя ниточка, которая связывает меня с Самсоном.
И, возможно, единственный повод когда-нибудь вновь его повидать.
Знаю, рано или поздно я начну новую жизнь. Но пока я здесь, а он в тюрьме, и ни о чем другом я думать не могу.
Поудобней укладываю рюкзак и прижимаюсь к нему головой. Тут в висок упирается что-то твердое. Я открываю рюкзак – неужели что-то еще осталось? Пошарив внутри рукой, натыкаюсь на молнию, которой раньше не замечала.
Тут же сажусь и расстегиваю потайной карман. Там лежит маленькая, дюйма четыре в длину, записная книжка в твердой обложке. В ней множество имен, адресов и каких-то списков.
Ничего не понимаю. Кто все эти люди?
Тут я натыкаюсь на страничку с именем Марджори.
