Костяное веретено полностью

Фи будто окаменела. Именно этого она не хотела слышать. Лучше бы Шейн и Письмовник просто над ней посмеялись, как бы это ни было унизительно! Она так надеялась, что все это ей привиделось. Фи постаралась успокоить нервы, что грозили захлестнуть с головой. Паника сейчас ничем не поможет. Нужно взять себя в руки.

— В одном старом замке я уколола палец костяным веретеном…

— Веретеном принца Шиповника. — Письмовник крепче стиснул ее руку.

— Наверное, да, — безжизненно согласилась Фи, заглянув в голубые глаза. — Знаю, это кажется невероятным, но вроде бы я видела его… Это что-то вроде проклятия?

Когда она произносила эти слова, левую руку Фи, которая была отмечена знаком Бабочки, пронзила боль. Насколько надо быть невезучей, чтобы оказаться проклятой дважды?

Письмовник вздохнул.

— Это не проклятие, Филоре, — сказал он, беря ее ладонь в свои руки. — Это то, на что все эти годы надеялись мы, потомки чародеев Андара. Это означает, что тебе суждено разбудить принца Шиповника.

— Мне? Не может быть! — Фи отпрянула, выхватывая руку. — И все из-за того, что я неосторожно обращалась с веретеном?

— Это веретено то же самое, о которое укололся принц, на него было наложено особенное заклинание, — поджал губы Письмовник. — Если ты видела принца Розоцвета, сомнений нет. Ты избранная.

— Нет! — запротестовала Фи и принялась с усилием тереть палец о брюки, будто нить могла исчезнуть. Когда-то она все бы отдала, чтобы самой стать частью истории, которую изучала, и увидеть своими глазами королевство Андар. Но как Фи могла спасти принца от проклятия, если сама не в силах от него избавиться? — Я не хочу!

Письмовник сочувственно на нее посмотрел.

— Вряд ли от этого что-то зависит, милая, — негромко сказал он.

— И все? Готово? Вот так просто? — Фи щелкнула пальцами. — Теперь я разбужу его поцелуем настоящей любви?

Во всех сказаниях, на всех гобеленах, в преданиях и сказках присутствовал поцелуй настоящей любви. Фи была недоверчива по природе и не относилась к этому всерьез. Даже если не обращать внимания на остальное, байка о принце явно преувеличена: с какой стороны ни глянь, но как можно влюбиться в крепко спящего?

— Такого заклинания нет, — с улыбкой ответил Письмовник. — Любовь и магия — это разные силы. Твое сердце — само себе хозяин, Филоре. Иногда поцелуй — это просто поцелуй.

Пульс Фи успокоился, однако это ничего не меняло. Она ведь не героиня, не авантюристка. И даже больше не кладоискательница.

— Я не та, кто вам нужен, — подытожила Филоре.

— Точно? — спросил Письмовник. — Возможно, если ты будешь двигаться к великой цели, это пойдет тебе на пользу. — Он многозначительно посмотрел на ее руку, затянутую в перчатку. — Проклятие может легко тобой завладеть.

— Я справлюсь, — вымученно ответила Фи, сжала кулак и спрятала в карман.

Почему все так настырно лезут в ее дела?

Письмовник покачал головой.

— Уже больше года прошло, как ты обратилась ко мне за помощью. Я не раскрою твою тайну и не предам доверие, но хотелось бы, чтобы ты поделилась с кем-то бедой. Например, с родителями…

— Не надо, — предупредила Фи срывающимся голосом. — Только их в это не впутывай.

Письмовник строго на нее посмотрел.

— Так жить нельзя — ты пытаешься угробить себя, гоняясь за слухами о проклятии Бабочки, и держишь всех на расстоянии.

— Я же не отказываюсь сотрудничать с Шейн, — сказала Фи, отводя глаза.

Прочее отрицать было сложно. Попав под заклятие Бабочки, Филоре осталась одна и перестала заниматься поиском сокровищ. Долгие месяцы она училась жить заново, а потом столь же долго пыталась отыскать малейшие упоминания об этом проклятии. Сдаться она не готова.

— Поэтому мне нужно избавиться от него, — заявила Фи, показывая палец с отметиной веретена. — Ты поможешь? Пожалуйста…

Письмовник тяжело вздохнул.

— Связующие чары Священной Розы сильны. Но я попробую.

Повернувшись к рабочему столу, он разложил на поверхности темного дерева большой лист шелковистой бумаги. Закрыл глаза, перебирая перья, наконец остановился на большом черном, которое, должно быть, принадлежало вороне или ворону. Письмовник обмакнул перо в пузырек чернил, отбросив прядь с серебряным колокольчиком за плечо, чтобы не мешала.

Опустив перо на бумагу, он обвел им широкую дугу, оставляя красный след. Руна оказалась чересчур сложна для Фи, тем более Письмовник начертал ее, не отрывая руки от листа. Последние штрихи были тонкими, словно нити, а когда чернила иссякли, крючковатый кончик пера прочертил на бумаге борозду.

— Иди сюда, — сказал Письмовник, поманив Фи к очагу.

Она едва успела рассмотреть сложный символ с завитушками по краям, похожий на клинопись Священной Розы, как чародей бросил бумагу в огонь. Из жаровни вылетали искры и пепел, будто прилипая к рукам Письмовника, протянутым над пламенем.

— Дай ладонь, — велел чародей.