Дети ответили, что поняли.
— Заслужите-ка свой ужин, — добавил Оттар.
Ночь выдалась холодная. Звезды мерцали, и команда устроилась спать под парусом, натянув на себя шкуры и меха.
На рассвете, сразу после завтрака (состоял он из вареной сельди и куска хлеба), снова отправились в путь и весь день плыли вверх по Неве — то под парусом, то на веслах, — пока наконец не попали на озеро, столь огромное, что конца и края ему не было видно. Вечером им снова пришлось вытаскивать судно на берег.
Ложась спать, Сольвейг услышала вой волков.
— Гардарики, — объяснил ей Вигот.
Сольвейг выглядела озадаченной.
— Волки страны Гардарики, — пояснил юноша.
Она обхватила себя руками.
Вигот пристально ее разглядывал.
— Если хочешь, — предложил он, — можешь устроиться под моей шкурой.
Сольвейг выдвинула подбородок:
— С волками и то безопасней.
На следующий день Рыжий Оттар с командой держались вдоль берега, пока не вышли к широкому руслу.
— Почти прибыли, — прокричал Торстен. — Осталось два часа.
— Два часа! — вскричал Вигот, оборачиваясь к Сольвейг. — Всего два часа — и мы в Ладоге. Я покажу тебе все! Земляной город. Крепость. Лучший рынок на всем Восточном пути.
— Если не считать Киева, — возразил Торстен.
— Киев, — повторил Рыжий Оттар, наслаждаясь звучанием слова.
— Но на реке нам потребуется проводник, — сообщил ему кормчий. — Я незнаком с ее изгибами, поворотами и отмелями, к тому же…
Шкипер поднял правую руку, давая ему знак замолчать:
— Мы бы не добрались сюда без хорошего кормчего. Ты оказал нам честь, Торстен.
— Благодари Эгира и Ран, — ответил тот. — И духи всех утонувших.
— Нет, я благодарю тебя, — настаивал Оттар. — Все из нас одарены разными умениями, но некоторые дары полезнее прочих.
После заката, в час, когда все — земля и вода, мысли и чувства — полно неопределенности и загадок, Рыжий Оттар с командой тихо гребли по широкому руслу, ведущему с озера на пристань Ладоги. Они поели, не спускаясь с корабля, и во время еды Рыжий Оттар рассказывал им о правителе родом из шведов, что живет в городе, и о тамошних жителях.
Шкипер пребывал в таком веселом расположении духа, что даже взъерошил золотистые волосы Сольвейг.
— Ладога, — промолвил он. — Ладога, где начинается страна Гардарики. Так что скажешь, какая часть путешествия самая лучшая? Начало, середина или конец?
Всхлипывал и свистел ветер, дергая корабль за снасти.
Сольвейг лежала между Бергдис и Одиндисой. Обе женщины спали. Она смотрела на парус, который растянули между планширами так, что получилась самодельная палатка.
Она протянула руку и провела по ткани подушечками пальцев. Хорошая ткань. Еще бы. Ей и нужно быть такой, словно жена, которая терпит угрозы и побои. Но плетение кое-где уже начало протираться. И поглядите-ка, соленый ветер грыз этот кусочек и чуть не унес его с собой.
Сольвейг подняла голову и заглянула в один из глазков, проделанных ветром: снаружи бежали розовые ленты пушистых облаков да низко пронеслась стайка прибрежных птиц.
«Мой любимый час, — подумала она. — Безвременье, в котором застыли столетия…
В Ладоге правит швед… Так сказал Рыжий Оттар. Но не объяснил, почему так случилось. Все эти имена, названия — я в них запуталась. Тут виновен и эль… — Сольвейг прищурилась и ощутила стук в висках. — По-моему, он сказал, что сейчас здесь правит уже седьмое поколение шведских ярлов. Получается, со времен моей прапрапрапрапра… нет, мне этого не сосчитать. Но я помню имя первого ярла. Рюрик. Так сказал Рыжий Оттар…»
Время шло. Кто знает, сколько его успело пробежать? И вот Сольвейг услышала пение. Не завывание ветра, а мелодичный высокий голос:
«Кто же это? — недоумевала Сольвейг. — Голос у нее, как у снежной девы. Или у одного из воздушных духов».
«Христос. Она поет о Христе? — Сольвейг снова сощурилась. Это ведь неправильно! Погоду нам творят Фрейр и Фрейя».
Но вот снова зазвучала песня, и только потом девушка поняла, что пела ее Эдит.
— Ты поешь, как бесплотный дух, — сказала ей Сольвейг.
— Этот голос дал мне Бог, — ответила она, поджав прелестные губки.
— Ты пела какое-то заклинание? Призывала хорошую погоду?
Эдит кивнула:
— Да, что-то вроде. Это песнь надежды.
Сольвейг распахнула глаза:
— Ты же учила меня ожидать худшего!
— Это не значит, что нельзя надеяться.
— Мне кажется, надежда похожа на… на открытую дверь. Она позволяет хорошему войти в нашу жизнь.
Снова кивок.
— Но на самом деле, — добавила Эдит, — песня не очень-то обнадеживает.
— Она о хорошей погоде?
— Нет, о мужчинах и женщинах. О жене из племени фризов.
— Из племени в ризах?
Эдит рассмеялась:
