Я опять простёр руку и возложил Анне на чело.
– В том, что случилось с Мэйси, нет твоей вины, и с Роузи этого не случится. Обещаю, Анна. Госпожа наша прощает тебе твой грех. Во имя Госпожи нашей.
Анна Кровавая подняла на меня глаза, и были они полны слёз.
– И это всё исправит, да?
– Нет, Анна, – вынужден был признать я. – Не исправит, но это всё, что я могу предложить.
Исповедь Анны Кровавой оказалась самой тяжёлой из всех, что я выслушал за свою жизнь, а мне случалось исповедовать и насильников, и убийц, и людей, настолько потрясённых войной, что могли только глядеть в пространство и плакать. Теперь стало ясно, почему её так пугает Билли Байстрюк, но я знал, что парнишка – не колдун. Во всяком случае, не такой, какими представляются колдуны Анне. Если он и чародействует, а чародействовать он, вероятно, умеет, то делает это не во имя какого-нибудь жестокого бога, который велит калечить и увечить людей за то, кого они любят. Я подумал: как-нибудь, когда у меня снова появятся время, деньги и возможности, надо будет разузнать, откуда Анна родом, и наведаться туда вместе с ней и кое с кем из ребят – получше вооружившись, конечно. Подумал, что мне с этой матушкой Грогган надо бы обсудить некоторые богословские вопросы, по которым у нас – у капеллана и колдуньи – кажется, имеются расхождения во взглядах. И, наверно, Анне хотелось бы эти вопросы прояснить. В общем, я был рад, что исповедь Анны в этот Божий день оказалась последней. Служить капелланом во славу нашей Госпожи – оно вроде и несложно, особенно когда командир знает, что ему нужна замена, и уговаривает тебя занять эту должность. Выслушивай и веди, сказал командир, а чтобы не плевать, такого он не говорил.
Он-то не говорил, а я всё же порой волновался за отряд, что бы там ни думал про меня Йохан. Нечасто, нет, но порой бывало. Если бы я в храме выслушивал исповеди от незнакомцев, тогда он был бы прав. Тогда мне было бы на всё наплевать. С чего бы мне волноваться о людях, которых я не знаю? Но это мой отряд, а некоторые из его членов мне друзья, вот, скажем, Анна. Кого-то, например Котелка, знал я почти всю жизнь, и если мы и не были друзьями, то, на худой конец, значили что-то друг для друга. Как по мне, если даже не выходило дружбы, то это были крайне доверительные отношения.
Снял я свою капелланскую сутану, повесил на гвоздь, и только теперь пришло мне в голову – Лука Жирный не явился исповедаться. Тут, понятно, ему было решать, а я никогда не настаивал на обязательной исповеди, ни в Божий день, ни в какой другой, но Лука-то раньше частенько опускался предо мной на колени во имя Госпожи нашей. Значит, видимо, не сегодня.
Я отбросил эту мысль и направился в общую комнату, где Поль-портной как раз заканчивал снимать мерки, а его подмастерья записывали, кому чего пошить. Харчевня к этому времени уже открылась, впервые открылась для посетителей с тех пор, как я выставил за дверь Дондаса Альмана с его парнями да изрубил на куски его «влиятельных друзей». Торговля шла медленно, как и следовало ожидать после всего, что случилось, но с окрестных улиц набралось-таки пару-тройку человек. Карманы, понятно, у всех были почти пустыми, и я велел Хари продавать пиво по сниженной цене, просто чтобы хоть кто-нибудь его да купил. Пока что, ясное дело, я распродавал запасы Альмана, и какое-то время можно было не обнаруживать убыток, но так, само собой, не могло длиться вечно. Особенно если учесть, как часто мои же ребята прикладывались к бочонкам.
Чёрный Билли, как и полагалось, стоял у дверей, а в дальнем углу за столиком я приметил Мику – он сидел именно так, чтобы можно было окинуть бдительным взглядом всё помещение. Эйльса же была просто загляденье – в своём чистеньком белом фартуке она улыбалась за стойкой, заигрывала с посетителями и сметала медяки в денежный ящик, подавая кружки с пивом или – время от времени – стакан браги. К тем, кто заказывал брагу, я приглядывался попристальнее. У этих водились деньжата, что заставляло обратить на них внимание на наших-то улицах.
Выполз из кухни, опираясь на палку, Хари – улыбнулся честному народу, пожал руки незнакомым и представился.
Он выглядел так, как и подобает хозяину харчевни, и вскорости разошлись слухи, кто он такой и на кого работает. Когда я вошёл и Эйльса принесла мне бражки, за которую я не заплатил, все уже поняли, кто я такой. Может, сегодня и Божий день, но все, кто собирался сходить в храм и исповедаться, это уже сделали, и своё капелланское одеяние я пока что отложил. Время отца Томаса закончилось, теперь снова пришло время Томаса Блага.
Я встал, поднял стакан и прокашлялся.
– Всем заткнуться! – рявкнул Йохан.
В харчевне воцарилась тишина, и я взял слово:
– Добро пожаловать в «Руки кожевника». Большинство из вас меня знает, а для тех, кто не знает, зовут меня – Томас Благ, я хозяин этого заведения, как и многих других. Был я на войне, но теперь вернулся, и «Кожевник» снова принадлежит тому, кому следует.
