– Эллинбург прогнил до самой сердцевины. От губернатора Хауэра до самых низов город, по сути, держится на плечах преступного мира. Люди, подобные тебе и Мамаше Адити, и есть истинная движущая сила экономики этого города, по крайней мере, так было до войны. Может быть, бóльшая часть золота в руках у купеческих гильдий и мануфактур, но они продержатся ровно столько, насколько хватит рабочих рук. Кому подвластны улицы – тому, главным образом, подвластен и оборот рабочей силы. За годы войны Хауэру удалось вернуть себе малую часть этой власти, но потом он опять её утратил в пользу сканийцев. Если им удастся завладеть теневой экономикой Эллинбурга, они обретут возможность и ослабить господство Хауэра, и поставить под угрозу обогащение купеческих гильдий. Когда город будет у них в руках, они, вероятно, смогут подготовить себе опорный пункт, готовый для возможного вторжения, а оно будет грозить уже самому Даннсбургу. В последней войне мы одержали победу, но, по правде говоря, с величайшим трудом – страна ослаблена и открыта для нападения. А там, в Скании, у них есть рабство, известно ли тебе это, Томас? Имеешь ли понятие, каково это – быть рабом у сканийцев? Если мы потерпим поражение – вероятно, легко сможешь узнать.
Я хмуро взглянул на неё. Я-то скорее умру, чем буду у кого-нибудь в рабстве, но всё же, сдаётся мне, в её словах было много неопределённости и мало точных сведений.
– Как по мне, что-то больно много всяких «если», «вероятно» да «может быть».
– Да, так и есть, – согласилась она. – Знай, Томас, мы имеем дело в основном с «если», «вероятно» да «может быть», с догадками и предположениями. К тому времени, как картина обретает точность, часто слишком поздно что-либо предпринимать.
– Так вы, может, тратите своё время на… – начал я, но тут Эйльса меня оборвала.
– Да ты не смущайся, красавчик, – хихикнула она голосом трактирщицы в то самое время, как отворилась дверь и в кухню просунулся Мика:
– Извините, что помешал, начальник, только там у стойки тебя спрашивает какой-то старый пень. Куртом назвался.
Я нахмурился, но всё-таки встал.
– Отложим на потом, – сказал я Эйльсе и последовал за ней, удивляясь, какой у неё, должно быть, чуткий слух, раз она уловила, что за дверью кто-то есть. Верно, слух, не притуплённый годами пушечного грохота, просто обязан быть острее моего.
Она снова хихикнула, а я прошёл за Микой до стойки. Там и правда стоял Старый Курт – облокотился на неструганые доски и кутался в истрёпанный плащ. Я подал знак Луке:
– Принеси-ка ему пива за счёт заведения.
Дал Курту пригубить немного пивка, затем взял его под локоть и провёл к столику в углу. Подошёл Мика и встал спиной к столику, скрестив руки на груди – ясно давал понять, что нас не следует беспокоить. У Мики своя голова на плечах, как сказал Лука Жирный, и это хорошо.
– Что ты здесь делаешь? – спросил я старика.
– Пью, – усмехнулся Курт, – и за угощение тебе спасибо. А пришёл я сюда посмотреть, как этот ваш малец сегодня спал.
– Хорошо спал, – сказал я, и Старый Курт кивнул своей по-крысиному узкой головой.
– Так я и думал, – сказал он. – Вы, помнится, хотели, чтобы я на него взглянул.
– Хотели, – ответил я. – Но не здесь. Ни в коем случае не здесь, Курт. Это всё Анна тревожится, только она да я об этом знаем, и хорошо бы сохранить это дело в секрете. Не нужно тебе приходить в «Кожевника», сеять страхи и суеверия среди моих людей.
– Так что же, выходит, Старому Курту нет места среди всей вашей роскоши, такой, стало быть, расклад?
– Такой, – сказал я. – Я тебя, в некотором роде, уважаю, но эти-то – народ тёмный, и если пронюхают про колдовство прямо здесь, у них под боком, так возмутятся, что хлопот не оберёшься. Этого я не хочу.
Курт пожал плечами.
– Дело твоё, но ежели всё от них утаишь, а они потом сами об этом прознают, тогда пожалеешь, попомни мои слова.
Одним долгим, жадным глотком осушил он пиво – только кадык дёрнулся на цыплячьей шее. Тяжело опустил кружку на стол и поднялся на ноги.
– Благодарю за гостеприимство, – с этими словами он подхватил клюку и удалился из «Рук кожевника», оставив меня размышлять над своими словами.
