– А поборы тоже будут как до войны? – чересчур многозначительно поинтересовался кто-то.
– Поборы временно прекращаются, – сказал я. – Знаю, времена сейчас тяжёлые. В войну всем нелегко пришлось: и тем, кто дрался, и тем, кто сидел в тылу. Забудьте, сколько вы платили Альману, а сколько платили мне до войны, обсудим потом. Пока же никаких поборов у меня на улицах, а если кто-нибудь явится и потребует денег, идите и расскажите об этом мне или моему брату, а мы уж их выдворим.
Мои слова встретили одобрительным шумом, хотя и несколько вялым. Сомнительно, что у собравшихся здесь есть хоть какие-то средства для уплаты поборов, исключая любителей браги. За каждым из них я наблюдал со всей пристальностью, подмечая лица, и, надеюсь, Лука Жирный занимался тем же. Некоторых я знал в лицо, и если дела у них и вправду шли лучше, чем у других, то хотелось бы понять, как так вышло и почему. Вспомнился мне рассказ губернатора Хауэра об этом таинственном Мяснике и его сканийцах, которые якобы подмяли под себя город, пока мы были на войне, да о том, что у них вдоволь имеется золота. Вспомнились и те трое с постоялого двора в Свечном закоулке, и как они перепугались за свои семьи. Эти люди со стаканчиками браги, как по мне, затеяли опасную игру.
Эйльса стояла за стойкой, протягивала пиво, улыбалась и заигрывала, но я поставил бы золотую крону против ломаного медяка: она тоже подмечает, у кого есть деньги на брагу. О, она совсем не дура. Нет, Эйльсу на мякине не проведёшь, это ясно, и какие бы фокусы она не проделывала с помощью румян, пудры и кружева, я уверен, что в Слуги королевы берут только тех, кто искушён также и в ведении дел. Я посмотрел ей в глаза, она кивнула в ответ, и мы, очевидно, поняли друг друга. Она умеет находить подход к людям, это тоже было очевидно. Наверху, у себя в комнате, говорила она со мной как дворянка из Даннсбурга, с утончённым столичным выговором, и всё время глядела как бы свысока. Здесь же, внизу, за стойкой, была она каждому подружкой, простецкой, очаровательной и забавной – то подмигнёт, то улыбнётся, то шуточку отпустит. О да, тут она была хороша, это очевидно. Шпион должен смешиваться с толпой и сливаться с обстановкой до тех пор, пока не сможет сойти за кого угодно, а кто заподозрит хоть в чём-нибудь трактирщицу-вертихвостку? Трактирщицы-вертихвостки идут по две за медный грош в базарный день, и кто будет вспоминать, в какой именно харчевне видел её лицо?
Я сел и где-то час или около того наблюдал за происходящим, затем сказал Эйльсе пойти передохнуть на кухню; за стойку заступил Лука Жирный, я же прошёл за ней. Нас оставили для разговора наедине, вот ещё одно преимущество от общего мнения, будто она моя любовница.
– Те, у которых есть деньги на брагу – шпионы, это более чем вероятно, – начала она, как только мы остались одни, – или, по крайней мере, кто-то им платит. Кого-нибудь узнаёшь?
– Некоторые лица мне знакомы, но не так, чтобы назвать их по именам, – ответил я. – Думал, ты это заметила.
– Я всё замечаю, Томас, это моя работа, – сказала она. – Ты ведь понимаешь, что у человека по прозвищу Котелок боевой шок?
– Знаю. Он сейчас как раз решает, хочет ли остаться.
– Лучше тебе от него избавиться, – говорит она. – Он непредсказуем.
Это я понимаю. Йохан тоже непредсказуем, но он-то всю жизнь таким и был.
– Это мой человек, моим человеком он и останется, если не передумает, – отрезал я. – По тому, что касается твоей непосредственной задачи, какой бы она ни была, я тебя, так и быть, послушаюсь, но не учи меня, как управлять отрядом.
На миг уставилась она на меня, затем кивнула:
– Что ж, вернёмся к шпионам, сканийским лазутчикам. Это-то тебя, уж верно, заинтересует. Именно сканийцы прибрали к рукам твои былые коммерческие интересы. Самое время тебе отвоёвывать их обратно.
– Это я знаю, – сказал я. – Почему они это делают – вот вопрос.
