Лука что-то шепнул Йохану на ухо и приобнял за плечи – отчасти, чтобы поддержать, а отчасти, чтобы придержать, если вдруг чего. Лука знал, что случится, если Йохана не осадить вовремя. Он был умён – и знал нас обоих с самого детства. Может, он и не понимал, в чём на самом деле беда, но слишком хорошо понимал, что происходит между братьями-Благами.
– Ступай-ка спать, – повторил я в тишине.
– Батя-то наш… – Тут горло Йохана сдавили рыдания, и за это вознёс я хвалу Госпоже. Колени у братца моего подкосились, и он осел Луке на грудь. Толстяк взял его покрепче за плечи, чтобы Йохан не грохнулся на пол и не разбил себе лицо, и поволок его прочь из комнаты.
Я отвернулся.
Анна держалась от нас на расстоянии, должно быть, чувствуя что-то очень личное между братьями, что-то весьма болезненное, и никого к нам не подпускала.
Мне был нужен воздух. Я направился к входной двери – Чёрный Билли поспешно повернул ключ и открыл мне, не говоря ни слова. Я облокотился ему на плечо и вышел на улицу в морозную темень, где меня никто не увидит. Только там я позволил себе расплакаться.
Я ведь уже писал о тайнике в самой глубине своего подсознания, где под замком хранились всякие ужасы и куда я никогда не заглядывал. Часть этого тайника называется Абингон, а часть зовётся иначе. Отец – вот как она зовётся.
Я стоял на воздухе, пока наконец не пришёл в себя. Пятнадцать, может, двадцать минут протекло к тому времени, как я вернулся в харчевню – дрожа от холода, с заплаканными глазами и снежными хлопьями на волосах. В общей комнате осталась только Анна Кровавая. Она сидела за столом посреди комнаты, а перед ней на исцарапанных досках стояла бутыль браги и два стакана. Ничего не сказала, только приподняла бутыль и в знак приглашения повела бровями. Я запер дверь и сел напротив. Она разлила напиток по стаканам и пододвинула мне. Я осушил его одним глотком, она налила ещё. Я поднял рюмку и долго вглядывался в тёмно-янтарную жидкость, избегая смотреть на Анну.
– Не хочу об этом говорить, – сказал я.
– Ну и не надо. Пей, да и всё тут.
– Вот и ладно.
Так мы и пили, не говоря ни слова, пока бутыль наполовину не опустела. Так бывало иногда на войне. Во всяком случае, когда удавалось раздобыть выпивку. Сначала думаешь, будто хочешь излить душу в бутылку, но со временем понимаешь – в этом нет нужды.
Хочешь ты одного – утопить свои чувства, выжечь их спиртом, пока не перестанет щемить в груди.
Анна это знала. Она там тоже бывала. Ровно так же, вспомнил я, было после Мессии. Когда город пал, мы его разорили, разграбили всё подчистую – хотя там и так мало чего осталось. Вспомнил, как распили мы один пузырь на троих с Анной и Дюком на развалинах великого храма. Тогда за ночь тоже никто не проронил ни слова – только передавали пузырь по кругу, покуда не опустел. После того что мы тогда натворили, даже у Дюка улетучилась куда-то его всегдашняя удаль. По крайней мере, на какое-то время. В этом и состоит товарищество – в том, чтобы пить вместе и молчать, потому как слова не нужны.
– Кажется, – наконец, когда осталось всего полбутылки, сказала Анна, – кажется, я влюблена в Роузи.
Я взглянул ей в лицо. Выражение у неё было отчасти радостное, оттого что есть кому высказаться, и отчасти напуганное – тем, что же именно она говорит.
– Вот и хорошо, – ответил я.
– Вот только бы и она меня любила, – Анна сделала глоток, – а то ведь я до сих пор за это плачу.
Я пожал плечами.
– В этом нет ничего постыдного.
– Будущего-то, впрочем, у всего этого тоже нет, а?
– Кто знает? Может, и есть.
Анна кивнула, налила ещё. Она, Анна Кровавая, умела пить, надо ей отдать должное.
– Наверно. Надо же ей как-то зарабатывать на хлеб, это я понимаю, а когда она со мной, с кем-то ещё она быть не может, так с кого же ей деньги-то брать? Видимо, приходится мне… покрывать её недополученные доходы.
– Это уже между вами с Роузи, – сказал я. – Передо мной тебе, Анна, оправдываться ни к чему. Если ты с ней счастлива, так и хорошо.
– Счастлива – это да, – признала Анна. Сделала глоток и посмотрела мне в глаза. – А что там Эйльса, Томас? Ты-то с ней счастлив?
Пожалуй, она и впрямь могла бы меня осчастливить, если бы хоть раз выказала такую попытку. К Эйльсе у меня постепенно пробуждались чувства, которые, разумеется, были глупы и неразумны, но знать о чём-то, что это глупо, и что-нибудь делать для его преодоления – совершенно разные вещи. Эйльса ничего ко мне не испытывает, это уж я знаю наверняка. Она моя любовница, как в этом убеждены все в отряде, включая Анну. Не хотелось ей врать об этом, особенно после того, как она мне открылась, но я знал – придётся.
– Она хорошая девушка, – сказал я, натужно улыбнувшись.
– Надо признать, не так уж она проста, как я сперва подумала, – сказала Анна. – Зря это я её невзлюбила. Она далеко не дура, Томас.
– Это уж точно, – согласился я. Протянул руку за выпивкой и налил нам обоим ещё, опустошив бутыль. – Не люблю находиться в обществе дураков.
Анна засмеялась и сделала глоток:
– Тогда твой братец тебя, должно быть, подбешивает.
