– Погоревали немного о гибели Грига, – ответила та, – впрочем, на деле горевали меньше, чем могли бы, – после того, как разлетелась молва о его выходке в Свечном закоулке.
Я кивнул с пониманием. После того случая, как мне известно, многие перестали с Григом водиться да так его и не простили. Теперь, как по мне, он переплыл реку, что отделяла его от Госпожи.
– Да уж, – только и проронил я на это.
– Многих встревожил чужеземный колдун, – продолжала Анна, – но Тесак доказал, что колдуны умирают, как и все прочие, так что страхи невелики. В основном все просто рады тому, что ты вышел из тюрьмы невредимым.
– Просто охренеть, как тебя все любят, Томас, – вставил Йохан, но сидел он, уткнувшись в носки своих сапог, так что прочесть выражение его лица было невозможно.
Вернулись мы в «Руки кожевника», а там уже поджидала меня тётушка Энейд вместе с Браком. Эйльса стояла за стойкой, а в воздухе между женщинами витало враждебное напряжение – его я почувствовал, как только вошёл в харчевню.
Мика с Чёрным Билли, когда я вступил в комнату, подняли всеобщее ликование, а я усмехнулся и на потеху ребятам изобразил галантный поклон.
– «Золотые цепи» снова наши, – сказал я тётушке, и эти слова тоже вызвали восторженный гул. Только вот тётушка не разделяла общих восторгов.
– А ты никак в герои выбился, – проворчала она. – Парень из местных дал отпор гнусным чужакам и победил. Ну что за херня из-под коня!
При её крике все затихли, а я прищурился и встретил пронизывающий взгляд её единственного глаза.
– Конечно, херня из-под коня, тётя, – не стал спорить я. – Хернёй из-под коня удобряют растения, чтоб шибче росли, и так же прямо сейчас растут и множатся рассказы о Благочестивых у нас на улицах. Это же хорошо!
– Да разве? – не унималась она. – Неужто хорошо, Томас? Благочестивые – деловые люди, ну а ты превратил их в солдат. Уличный бой со стрельбой из арбалетов? Причём не где-нибудь, а у самого Торгового ряда! Как, по-твоему, должен смотреть на это губернатор?
Тётушка моя устроила мне выволочку на виду у всего отряда, а уж такого я стерпеть не мог. Со всей силы опустил я раскрытую пятерню на стол, чтобы заткнуть поток обвинений. Придвинулся к ней и сказал тихонько, но в то же время, чтобы слышали все:
– Губернатор должен брать с нас налоги и не совать нос в чужие дела, как всегда и было. И не учи меня, дорогая тётушка, как вести дело. Даже не пытайся.
Я выпрямился, расправил шубу, прошёл через всю харчевню, а все прямо-таки затаили дыхание. Поднялся к себе, а Эйльса пошла за мной. Закрыла за собой дверь – да так и встала, глядя на меня, пока я скидывал шубу. Та была вся в пятнах, пропиталась тюремной сыростью и провоняла дерьмом. Сбросил я шубу на пол и в сорочке развернулся к Эйльсе.
– К чему был весь этот балаган? – спросила она со своим чеканным даннсбургским выговором. Вот именно сейчас предпочёл бы я видеть простецкую, забавную, игривую Эйльсу-трактирщицу, но, кажется, мне досталась другая. Мне досталась Эйльса – Слуга королевы, хотелось мне этого или нет. Глянул я ей в чёрные бездонные глаза и осознал, что да – хотелось! Больше нечего себя обманывать, даже если нынче об этом не может быть и речи. Смешно, знаю, но уж как есть.
– Не стану же я терпеть выволочку от тётушки перед всем отрядом, ты ведь понимаешь, – сказал я. – Я должен…
– Вести себя сообразно с ожиданиями, да, это всё само собой разумеется, – перебила она. – Почему она устроила тебе эту выволочку? Мне показалось, до войны эта старая карга играла в твоём деле важную роль.
– Да уж, играла, – сказал я, опустился на стул и тяжело вздохнул. – Теперь всё иначе, Эйльса. До войны… Да. Благочестивые были деловыми людьми, как она и сказала. Мы с Йоханом, тётушка, Альфрид, Доннальт да все остальные. Мы с Йоханом применяли грубую силу, когда требовало дело, а бывало такое нечасто. С тех пор как мы вернулись, стало всё по-другому, и вовсе не так, как ей хотелось бы.
– Твоё дело строилось на насилии.
– Ну нет, – сказал я. – Строилось оно на угрозах применить насилие и способности к насилию, но почти никогда – на настоящем насилии. В Эллинбурге достаточно и того, что ты кажешься сильным. Человек слаб, Эйльса, и чем он беднее, чем тяжелее его угнетают – тем слабее становится. Когда я бросил ремесло каменщика да заделался предпринимателем, мы с братом и ещё с двумя товарищами вошли в эту самую харчевню и предложили сделку. Предложили защищать заведение от разорения – в обмен на понедельную плату. Нам стали платить. Пекарь, свечник, сапожник – все стали. Вскоре пол-Вонища отстёгивало нам за свою защиту.
– За защиту от вас же самих, да, я поняла, – сказала она. – А если им угрожал кто-нибудь другой?
